ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США (часть 63)

ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Встречи с Саликом в Москве

Летом 1991 г. не стало [моего папы] Изи, и мы всерьез задумались над тем, чтобы покинуть страну, в которой родились и выросли.

В начале 90-х годов (наверно, уже после [Асиного] отъезда) Салик, получив американское гражданство, впервые приехал по делам, которые он хотел наладить в Советском Союзе, в Москву. Я хорошо помнил его еще по Ташкенту, где мы оба были в эвакуации во время войны. Я пошел там в школу, а он был младше меня на два года. Салик никак не мог научиться произносить букву «С» и нередко говорил: «У меня отШталая речь».

Я специально поехал в Москву повидаться с ним, потому что сам факт его приезда и возможность увидеться с ним был чудом. Когда они с Галей уезжали, то казалось, что это навсегда и что мы никогда их больше не увидим. А тут вдруг он приезжает. Помню, с какой гордостью он показал мне свой паспорт («Читайте, завидуйте…»). К этому времени я уже работал не в закрытом институте, а в полиграфии, и потому уже мог задумываться над выездом из страны. Я попросил Салика подать документы на нас с Фридой. Он задал мне лишь один вопрос о моем здоровьи, потому что в моем возрасте, когда я еще не мог рассчитывать на получение пособия, у меня могла быть лишь надежда на самого себя, а чтобы работать, надо было быть, по крайней мере, здоровым. Затем он сказал, что, конечно, документы на нас он подаст, но при этом добавил, чтобы я имел в виду, что наши шансы на получение статуса беженца в точности равны нулю (этот статус дают лишь самым близким родственникам — родителям, детям, братьям и сестрам). Но я все равно попросил его сделать это.

Близнецы Миша и Фима, с отцом Элией и матерью Полиной (фото из семейного архива)

Салик останавливался в Москве у своего родного брата Фимы и предлагал подать документы на него (документы на другого брата — близнеца Фимы — Мишу и его жену он уже подал). Однако Фима, который к тому времени уже побывал у Салика в Америке в гостях, ни в какую не хотел ехать. Он уже был на пенсии, языка не знал и полагал, что ему тут в Америке будет очень тоскливо. (Забегая вперед, могу сказать, что после переезда в Америку он прекрасно «акклиматизировался», живя в Окленде, регулярно сам ездил в Сан-Франциско в оперный театр и на концерты и был вполне счастлив.) Так вот на всякий случай (вдруг Фима все-таки надумает поехать) Салик подал документы на него. Разница во времени подачи документов на Фиму и на нас составила около двух недель. И… о чудо! Эти документы каким-то необъяснимым образом соединились между собой в Иммиграционном управлении США, и мы стали как бы одной семьей. Поэтому нас вызвали на так называемое «интервью» в американском посольстве совместно с Фимой.

Ася Михайловна Вихман, в девичестве Ляндрес, бабушка Миши Перельцвайга (фото из семейного архива)

Поскольку Фима не собирался ехать в Америку, то соответственно не хотел идти в посольство на интервью. Стоило больших трудов уговорить его сделать это ради нас. Должен сказать, что у меня была полная уверенность, что нас с мамой не признают за родственников Салика вообще, не то что за близких родственников, ведь у меня не было абсолютно никаких доказательств этого. Фамилии были разные. Бабушка Ася имела девичью фамилию Ляндрес, но ее свидетельства о рождении я не нашел. Как это получилось, что мы проскочили в качестве членов одной семьи с Фимой, до сих пор не понимаю. К тому же, о какой общей семье с Фимой вообще могла идти речь, ведь мы жили с ним в разных городах. Но чудо случилось! Мы благополучно прошли интервью и получили статус беженцев.

Документ на прохождение иммиграционного интервью (из семейного архива)

Для окончательного оформления необходимо было пройти медицинский осмотр в специальной поликлинике в Москве (на отсутствие туберкулеза, психических заболеваний и т. д.). Когда мы с мамой туда обратились, оказалось, что проходить этот осмотр может только семья целиком. И опять Фима наотрез отказался ехать в эту поликлинику. Я предлагал отвезти его на такси туда и обратно домой, но он не соглашался ни в какую. И опять понадобилось много трудов, чтобы он согласился. Наконец, этот этап был пройден, и мы получили соответствующие документы.

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США (часть 62)

ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Мечты, мечты…

Еще со школьных лет я многое знал об истории Советского Союза, о ситуации в стране и об антисемитизме в этой стране. Но совсем не потому, что я был таким умным и прозорливым. Мой папа много рассказывал мне обо всем этом, многое я слышал в разговорах взрослых. Я знал, что все это не должно выходить за пределы нашей квартиры и, естественно, на уроках истории, Конституции СССР и т. п. говорил, отвечая уроки, “правильные” слова, понимая, что, наверно, и учителя наши тоже многое знают и понимают, но сказать об этом не могут. В общем, это было что-то вроде игры. Сам я в школьные годы с проявлениями антисемитизма если и сталкивался, то, к моему везению, лишь на бытовом уровне. Учителя у нас были замечательные во всех отношениях, и в этом тоже. Впрямую я столкнулся с государственным антисемитизмом в СССР лишь по окончании школы. Об этом я уже написал. Уже тогда я понимал, что изменить в этой стране ничего нельзя, поэтому, конечно, было бы неплохо удрать в какую-нибудь другую страну, но это было несбыточной мечтой. Потом я окончил институт, с трудом устроился на работу (об этом я уже тоже писал), честно и много работал, но возможности реализовать давнишнюю мечту не представлялось.

В самом начале 1980 года эмигрировали Салик и Галя с двумя маленькими дочками (Инне было около четырех лет, а Жанне не было еще и года). В декабре 1979 года мы с мамой ездили в Москву попрощаться с ними. Тогда отъезд был связан со многими трудностями, нужны были какие-то дурацкие характеристики (“стоек, предан делу партии” и т. п.). Все это был бред (если предан, так чего сматывается), но это тоже была своего рода игра. На отъезжающих смотрели как на героев, люди ехали в полную неизвестность. Если бы подобное задумали мы с Фридой, то у нас все было бы еще сложнее и труднее. Дело в том, что я работал в закрытом институте, и мне никто не дал бы разрешения на выезд за границу. Когда мой непосредственный начальник (начальник нашего сектора) Борис Павлович Егоров получил приглашение на Международный конгресс литейщиков в Варшаве (помните “курица не птица, Польша не заграница”?), то его не пустили именно из-за секретности. Когда Фридочка на старших курсах института получила приглашение от поляков – знакомых семьи – в гости в Польшу, то ей тоже не дали разрешения в Институте точной механики и оптики, хотя это уже был полный бред (что она знала такого по настоящему секретного?), начальник первого отдела объяснял ей, что она еще не понимает, что может произойти, могут быть устроены провокации, ее могут выкрасть и т. д. и т. п. Поэтому у меня мог быть лишь один путь: уволиться с работы, где-то и чем-то перебиваться несколько лет, после чего можно попытаться подать документы на выезд, при этом, конечно, без какой-либо гарантии на успех. За эти несколько лет и обстановка в стране могла измениться в более жесткую сторону (мы это наблюдали), да и принимающая страна (в данном случае, Израиль) могла изменить условия тоже. Я знаю примеры, когда люди, тем не менее, решались на такое. Примером может быть сотрудник нашего института Давид Зусман, который уволился, несколько лет работал, занимаясь чем придется (ездил в почтовом вагоне, потом, кажется, работал в камере хранения на Московском вокзале), прежде чем смог уехать в Израиль. У меня в институте было довольно твердое положение, более чем приличная зарплата, интересная работа. Взять и вот так сразу все поломать было бы просто, но что потом?.. Да, я проявил трусость, побоялся, но ведь надо учитывать и то, что я был не один, я должен быть думать и о семье (о Фриде и об Асе). Короче говоря, я все ждал, что что-то изменится такое, что позволит уехать. Время шло, но ничего не менялось.

Но, как говорится, не было бы счастья, несчастье помогло. Неожиданно случилось так, что я был вынужден сам уволиться с работы. Вынужден в том смысле, что, если бы продолжал работать, поддавшись начальству, то перестал бы себя уважать. […]

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 12. О ПРОИСХОЖДЕНИИ НАШЕЙ СЕМЬИ (часть 61)

ГЛАВА 12. О ПРОИСХОЖДЕНИИ НАШЕЙ СЕМЬИ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

В советское время было не только «немодно» интересоваться своим происхождением, если оно не было чисто «рабоче-крестьянским», но иногда даже опасно. Один лишь пример. У меня в лаборатории работала инженером Наташа Шувалова. Ее отец Владимир Николаевич Шувалов происходил из старинной аристократической семьи. Чтобы об этом догадаться, достаточно было взглянуть на него, столько благородства было в его лице. В 20-е годы с таким происхождением ему были закрыты двери высших учебных заведений. Ему пришлось пойти работать на завод, с рабочим стажем его приняли на так называемый «рабфак» (рабочий факультет, точнее, факультет для малограмотных рабочих, которых подучивали, чтобы они после этого смогли учиться в ВУЗе). Так он пробивался в науку. Позднее он стал профессором в Ленинградском технологическом институте холодильной промышленности на кафедре автоматизации производственных процессов. Он заинтересовался работами, которые велись у нас в лаборатории, и по его просьбе в течение двух лет я по совместительству преподавал у них пневматику для студентов.

К моему великому сожалению, я поздно стал интересоваться происхождением нашей семьи, когда многих из старшего поколения, от кого я мог бы многое узнать, уже не было в живых. Тем не менее, кое-что интересное мне удалось собрать. Пока эти материалы имеют вид отдельных карточек и листочков, на которых от руки записаны собранные сведения, но я не теряю надежды привести всё это в современный (компьютерный) вид. Здесь же изложу некоторые общие сведения.

Дуся, Юдифь Михайловна Ляндрес (фото из семейного архива)

Все началось с того, что как-то, будучи в Москве, я заехал к тете Дусе. Она была сестрой моей бабушки Аси Михайловны, ее полное имя было Юдифь Михайловна, но почему-то (тогда я даже на задумывался над этим) все называли ее тетей Дусей. Жила она одна в центре города, в старом-престаром доме по Старосадскому переулку, дом 10, квартира 23. Адрес я не забываю, потому что мне было ее всегда очень жалко, так получилось, что она осталась одна. В середине 30‑х годов у нее умерла единственная дочка (в возрасте 14 лет), потом умер муж. После войны она, будучи уже весьма немолодой, повторно вышла замуж за очень хорошего человека (дядю Израиля, по фамилии Гольдберг), но потом и его потеряла. Кстати, дядя Изя был высокообразованным человеком, знал иврит, французский язык; он работал редактором в Издательстве иностранных языков, имел очень интересный круг общения, например, у них дома на книжной полке стояло очень красивое издание об истории перевода партийного гимна «Интернационал» на русский язык (где-то в конце XIX века) с теплой дарственной надписью от первого переводчика этого текста на русский язык. Так вот, как-то я сидел у тети Дуси, и она стала рассказывать мне о происхождении фамилии «Ляндрес». Она рассказала, что семья происходит из Белоруссии (город Бобруйск), где во время отступления наполеоновской армии зимой замерзал французский солдатик. Его пожалели, отогрели и тем самым спасли ему жизнь. Он остался в Белоруссии и женился на девушке из этой еврейской семьи. Я предполагаю, что он тоже был из французских евреев, потому что в те строгие времена в маленьком городке, наверно, ни за что бы не выдали еврейскую девушку замуж за нееврея. Конечно, это лишь мое предположение.

Ляндресси на карте Франции (Википедия)

Далее тетя Дуся сказала мне, что этот француз был из города Ляндрес во Франции. Признаюсь, что я не принимал всерьез рассказ тети Дуси, таким фантастическим казался он мне, но запомнил его, а по возвращении в Лениград отправился в Публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, чтобы заглянуть в подробную карту Франции. Каково же было мое удивление, когда я нашел на этой карте маленький городок с названием Landressi (за правильность написания не ручаюсь, так как прошло уже много лет). Это послужило подтверждением того, что, по-видимому, рассказ тети Дуси, который она когда-то слышала от своих родителей, содержит описание действительных событий. Тогда-то я и заинтересовался своим генеалогическим деревом, стал расспрашивать других родственников из старшего поколения и в результате смог что-то собрать. К сожалению, по папиной линии мне не удалось забраться в такие давние времена.

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 11. ДРУСКИНИНКАЙ, 1991 ГОД (часть 60)

ГЛАВА 11. ДРУСКИНИНКАЙ, 1991 ГОД

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

События, связанные с путчем 1991 г., хочется выделить в небольшую, но важную главу. Летом (точнее, 4 июля) 1991 г. не стало моего папы, которого мы с Лорой очень любили и за которым в меру наших сил ухаживали. В связи с этим несколько предшествующих лет мы не могли думать об отпуске и, конечно, очень устали. Поэтому мы и надумали с мамой поехать отдохнуть в

Г. Друскиникай на карте (Гугл мэпс)

Друскининкай в Литве. Мы бывали там и раньше, чувствовали себя там хорошо, ведь климат Литвы несколько мягче и теплее по сравнению с ленинградским, но в то же время там нет изнуряющей южной жары, которую я всегда переносил тяжело.

Пятнадцатого августа вечером мы выехали поездом из Ленинграда в Литву. На следующий день рано утром я увидел на соседнем пути военный состав, на платформах которого стояли незачехленные танки. Это было очень необычно, потому что военная техника всегда перевозилась тщательно укрытой чехлами. И я сказал об этом маме. А через несколько дней, 19 августа из сообщений по радио мы узнали о путче в Москве. Было это очень волнительно, тем более, что мы оказались в это время вне дома. Мама считала, что мы должны немедленно выехать обратно в Ленинград, а я полагал, что этого не надо делать ни в коем случае, потому что было совершенно ясно, что Прибалтика уж теперь-то точно отделится от Советского Союза, и мы автоматически окажемся «за границей».

Пока мы размышляли, что нам предпринять, путч был подавлен (кажется, 23 августа), и мы узнали, что 26 августа состоится очередная акция трех прибалтийских республик, уже государств, которой они хотели отметить очередную годовщину их оккупации советскими войсками в 1940 г. В столице Литвы Вильнюсе на центральной площади у здания парламента должен был состояться общенациональный митинг, на который должны были приехать делегации всех городов. В Друскининкае были развешаны объявления с приглашением желающих поехать в Вильнюс. Я уговорил маму, что мы должны в этот день быть вместе с литовским народом и для этого должны поехать. Позвонил по указанному в объявлениях телефону, и нас записали на эту поездку. Утром в назначенный день мы пришли к автобусам, выделенным для этой поездки. В первые минуты, честно говоря, мы себя почувствовали не очень уютно, потому что все остальные, кроме нас, знали друг друга и говорили между собой по-литовски. Но вскоре наши спутники поняли, кто мы, спросили нас, откуда мы и почему здесь, и стали говорить с нами по-русски, угощать, кто яблоками из своего сада, кто бутербродами. И мы почувствовали себя среди своих друзей. В Вильнюсе вся площадь у парламента и прилегающие улицы были запружены народом, всюду висели литовские флаги (флаги не советской Литвы, а национальные флаги). Своих мы быстро потеряли, но, поскольку помнили место стоянки автобуса, то не волновались. На этой площади еще совсем недавно пролилась кровь молодых литовцев от руки советских военных. В соответствующих местах были установлены портреты этих молодых людей, окруженные цветами, и стояли свечки. Вокруг каждого такого места кружком стояли литовцы и тихо, вполголоса пели национальные литовские песни. Вскоре начался митинг.

Демонтированный памятник Ленину из центра Вильнюса, Литва, 1 сентября 1991 года. (фото: http://loveopium.ru)

Первым выступил президент Литвы Ландсбергис. Он говорил по-литовски, нам его речь переводил литовец, с которым мы познакомились за минуты до начала митинга. Затем были другие выступающие, в том числе посол, кажется, Великобритании. Его выступление я в общих чертах переводил нашему знакомому. Он рассказал нам, что в этот день в Вильнюсе был разрушен памятник Ленину, а его постамент из красного гранита был разбит. При этом он вытащил из кармана несколько кусков этого постамента с одной отполированной стороной и подарил нам. (Хочу отметить, что позднее, уезжая из СССР, точнее, из уже России, мы многое бросили, но эти несколько кусков постамента памятника Ленину мы с собой увезли в Америку.)

Очень характерный эпизод, показывающий, насколько четко литовцы отличали «советское» от «русского». Когда Ландсбергис приветствовал Россию, подавившую путч, то над площадью рядом с литовскими флагами взвились флаги Российской Федерации, и многие тысячи людей приветствовали аплодисментами победу демократии в России. Хочу подчеркнуть, что это было на площади, на которой совсем недавно погибли молодые литовцы от рук советских войск.

(Продолжение следует…)

Из семейного архива: Асина выездная виза

А выезжала Ася из СССР вот с таким документом, напечатанным на тоненькой бумаге, почти что туалетной. Печати выцвели от времени… Справа выездная виза из СССР, в центре — въездная виза в Израиль, слева — транзитная польская виза.

И накаких там “вынимаю из широких штанин”. Уезжала без паспорта. С соответствии с Указом Президиума ВС СССР от 17 февраля 1967 г. “О выходе из гражданства СССР лиц, переселяющихся из СССР в Израиль”, который тоже прилагается. Только вот про “с момента выезда из СССР” неправда. Гражданство отнимали еще за несколько недель до выезда. И как результат, на декабрь 1990 г. продовольственные карточки Асе (уехавшей 8 декабря) уже не выдавались.

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 10. ЭМИГРАЦИЯ АСИ (часть 59)

ГЛАВА 10. ЭМИГРАЦИЯ АСИ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Прежде всего, мы с мамой в то время могли лишь мечтать об эмиграции. Мой папа […] Изя болел, после тяжелой травмы головы (ушиб головного мозга) он был совершенно нетранспортабельным, и бросить его на одну лишь Лору я, естественно, тоже не мог. Практически ежедневно я после работы ездил к Лоре на другой конец города, чтобы хоть чем-то помочь ей.

Далее, уже после отъезда [Аси] в Израиль, как сразу (еще в Советском Союзе), так и позднее (в Америке) многие задавали нам с мамой вопрос о том, как мы могли разрешить [ей] одной в возрасте 18 лет уехать. Что мы могли ответить этим людям? Мы могли удержать [ее], не дав разрешения. Но чего бы мы этим добились? Оставили (и заставили) бы [ее] «гнить» в этой стране, с тем чтобы в конце концов [она] прокляла нас?

Много раз я возвращался мыслями к этому вопросу, прокручивал всю эту историю в голове, но думаю, что все-таки, наверно, это решение было правильным и с [ее] стороны, и с нашей.

Хорошо помню, как при проводах последний раз мелькнуло [ее] лицо, как нам казалось, что видели [ее] последний раз в жизни. Когда возвращались домой, в душе все было пусто… А тут еще война, которая началась в Израиле вскоре после [Асиного] приезда туда. Каждый вечер мы с мамой сидели у радиоприемника, слушая израильское радио и пытаясь понять, куда упали очередные ракеты, которыми обстреливали Израиль, и вздыхали с облегчением, когда узнавали, что ракеты упали в пустом поле.

Чем мы могли помочь [ей]? Моя зарплата в эти годы в пересчете на валюту составляла приблизительно 25 долларов. Хорошо, что бабушка стала постоянно жить в Навлицах и потому стало возможным сдавать ее квартиру. Эти деньги можно было, пользуясь оказиями, передавать [Асе]. Один раз передали с диминым другом Борей Певзнером, были и какие-то другие оказии. Мы понимали, что эти деньги были совершенно ничтожными, но что мы могли сделать еще.

Летом 1991 г. не стало [моего папы] Изи, и мы всерьез задумались над тем, чтобы покинуть страну, в которой родились и выросли.

Салик, Соломон Ильич Ляндрес (фото из семейного архива)

В Москву стал приезжать по делам своей фирмы Салик Ляндрес. Я хорошо помнил его еще по Ташкенту, где мы оба были в эвакуации во время войны. Я пошел там в школу, а он был младше меня на два года. Салик никак не мог научиться произносить букву «С» и нередко говорил: «У меня отШталая речь». В очередной приезд Салика в Москву я специально поехал встретиться с ним и попросил устроить нам с мамой вызов. Дело в том, что, согласно существовавшему тогда (да и, кажется, сейчас) порядку, вызывать можно было лишь близких родственников, к которым относились родители, дети, родные братья и сестры.

(Продолжение следует…)