ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 22)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Мы понимали, что ничего не поможет на прямом пути, тем не менее папа как член партии решил сходить на прием к секретарю Октябрьского райкома партии, в зоне действия которого был расположен Институт точной механики и оптики. Райком находился на Садовой улице около угла с улицей Майорова. Меня в райком не пустили (туда пускали лишь членов партии по партийным билетам), поэтому я остался на улице ожидать папу. Его долго не было, а когда папа вышел, то рассказал мне следующее. В разговоре с секретарем райкома обе стороны прекрасно понимали истинную причину отказа в принятии меня в институт, но говорить об этом было нельзя ни той, ни другой стороне. Со стороны папы такие заявления были бы расценены как ничем не обоснованная клевета на Советскую власть, при которой все равны и т. д. и т. п., и это могло плохо кончиться для папы. Секретарь же райкома тоже не мог по принятым правилам игры быть откровенным и называть вещи своими именами. В результате разговор имел приблизительно такую форму. Папа говорил, что ему совершенно непонятно, почему мальчика с золотой медалью не приняли в институт, хотя нет таких причин, по которым это возможно, что это какое-то недоразумение, и просил разобраться, а секретарь райкома в ответ удивлялся тому, что папа, будучи взрослым человеком, не понимает простых вещей, неужели ему неясно, почему меня не приняли, неужели такие простые вещи еще требуют каких-то разъяснений, и добавлял, что ему понятна реакция несмышленого ребенка, но вот чтобы простых вещей не понимал взрослый человек, — это ему не понять. Вот так разговор вертелся вокруг того, что обе стороны ясно понимали, но не хотели назвать своим именем. У папы было ощущение, что секретарь райкома провоцировал его на откровенность, за которую папа мог жестоко поплатиться. Ведь то, что обе стороны знали, было ничем иным как явной клеветой на Советскую власть!

Мы с папой объехали ряд ленинградских институтов, включая Кораблестроительный, Электротехнический имени Ульянова (Ленина), Политехнический и др., но всюду натыкались на отказ. Форма этого отказа была разной, где грубой и прямолинейной, где вроде бы даже участливой (ну зачем же Вам терять время, ведь в наш институт все равно не примут, лучше подайте в другой), но всюду были отказы. Начался процесс поиска обходных путей. Были подняты на ноги все родные, друзья и знакомые. У одного папиного знакомого Александра Борисовича Борухина нашелся «ход» к директору Военно-механического института. Видит Бог, как я не хотел идти в этот институт. Мне претило все, что связано с войной. Но выбора уже не было совсем никакого. Не до жиру, быть бы живу! Директор этого института Алексей Иванович Дыков (сначала я много лет никому об этом не рассказывал, а потом еще много лет не называл имени этого человека, не желая ему вредить, но пришло время, как говорится, «страна должна знать своих героев», этого человека давно нет в живых) за взятку в 600 (шестьсот) рублей (тогда это были немалые деньги) принял меня в институт. Думаю, что ничем особенным он не рисковал. По закону я имел право поступления в любой институт без экзаменов, а процент был соблюден. Насколько я помню, на всем курсе, а в институте было три факультета, было всего лишь два еврея — я и сын доцента института Аксельрода (ему, видимо, не могли отказать). Вот так я попал в институт.

Главное здание Военмеха, 1-я Красноармейская ул., д. 1 (фото: Гугл Мэпс)

Только оглядываясь назад, я понимаю, какое чудо случилось со мною. Ведь это было жуткое время. В лето моего поступления в институт в газетах практически ежедневно печатались антисемитские фельетоны. Не подумай, что поносили в этих фельетонах евреев, ни в коем случае. Все было в лучших советских традициях: предмет обсуждения даже не упоминался, просто рассказывали о Соломоне Абрамовиче Фихтенгольце или о других лицах с явными именами, отчествами и фамилиями, тон этих писаний был откровенно оскорбительным и издевательским. В предыдущие годы прошли убийство великого еврейского артиста Михоэлса, осуждение многих выдающихся еврейских писателей и поэтов и т. д. и т. п. Все чувствовали, как нагнетается атмосфера, было такое ощущение, какое бывает перед грозой — еще не слышны раскаты грома, но уже душно и темно. Много лет позднее, уже в годы перестройки, когда приоткрылись архивы, стало ясно, что готовилась акция по «окончательному» решению еврейского вопроса в Советском Союзе (кстати, термин этот взят из лексикона гитлеровской пропаганды) путем выселения евреев куда-то в Сибирь или на Дальний Восток с целью уничтожения по пути следования и на месте поселения. А пока я начал учиться в институте.

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 21)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Поступление в институт

По мере приближения окончания школы я стал все больше задумываться над тем, кем быть. Помните стихотворение Маяковского «Кем быть?», в котором каждое четверостишие заканчивается словами «…пусть меня научат». Конечно, если бы у меня был действительно свободный выбор будущей специальности, то я бы не задумывался, а стал математиком или физиком, но, к сожалению, я постоянно слышал от старших, что в университет даже нечего мечтать попасть — он для евреев закрыт. А так как ко всему остальному я был совершенно равнодушен, то мне было безразлично, в какой технический вуз идти.

Первое здание ЛИТМО, Демидов пер. (пер. Гривцова), 10. (фото: Wikipedia)

Помните один из классических советских анекдотов: «Вам без какого сиропа — без вишневого или без клюквенного?». Но все-таки надо было выбирать. И я решил пойти в ЛИТМО (институт точной механики и оптики). […] я пишу название этого института со строчной буквы, возможно, даже супротив грамматики. Прочитав дальнейшее, вы поймете, почему я так отношусь к этому институту.

Итак, я закончил школу с золотой медалью, которая в то время давала бесспорное право на поступление в любой институт без экзаменов. Это потом придумали системы с собеседованиями, сдачей даже медалистами одного экзамена и др., которые позволяли не пропустить евреев под всякими благовидными предлогами. А тогда до этого еще не додумались.

Я сдал свои документы в приемную комиссию ЛИТМО и считал себя уже студентом этого института (я поступал на факультет точной механики и оптики). Мама собиралась поехать со мной и Лорой на юг, и все домашние считали, что я должен получить в институте справку о зачислении. Время было такое, что без какой-либо справки нельзя было ехать никуда. Я же сопротивлялся, считая, что меня не могут не принять. Все же по настоянию родных я пошел в приемную комиссию института за этой злополучной справкой. В вывешенных в коридоре института списках принятых меня почему-то не оказалось. Понимая, что это явное недоразумение, я зашел в приемную комиссию к ответственному секретарю этой комиссии. Когда сидящая в этой комнате женщина (не знаю, была ли она ответственным секретарем этой комиссии) подтвердила, что меня в списках принятых нет, я был настолько уверен в том, что это всего лишь «описка», что с «уверенностью незнания» заявил, что этого просто не может быть, что это какая-то ошибка, ведь у меня золотая медаль и т. п. Странно, но моя уверенность передалась этой женщине, и она нашла папку с моим личным делом. Мы сидели за столом напротив друг друга и оба смотрели на лежащую перед нами на столе папку в момент, когда она была открыта, и оба увидели одновременно первую страницу анкеты, на которой в верхнем правом углу стояла яркая красная «птичка», а в пятой графе под названием «национальность» тем же ярким красным карандашом было подчеркнуто слово «еврей». Для меня это было как обухом по голове, я ведь много слышал дома об этом и не полностью верил таким рассказам взрослых, а тут увидел сам своими глазами. В этот миг я понял много больше, чем из всех рассказов взрослых. Женщина смутилась, ведь она, судя по всему, не ожидала увидеть такое, возможно, ей было стыдно и неприятно все это, но что она могла сделать (что мог вообще в тоталитарной стране сделать отдельный человек, да и все вместе?). Она немедленно захлопнула папку и стала нести околесицу про то, что у них в этом году очень много медалистов, не могут же они принять в институт одних лишь медалистов, не дав другим никаких шансов попасть в институт. Никакой логики, полная чушь, которую не хотелось даже опровергать! Я ушел подавленный, совершенно не понимая, что же делать.

 

(Продолжение следует…)

Из семейного архива: еще два стихотворения Миши Тарасова

(найдено в семейном архиве, отпечано на машинке)

Друзья, наступает решительный час,
И Колька уже отвечает!
Врагу не сдается наш доблесный класс,
Пощады никто не желает.

Суровый Василий Матвеич глядит,
Зловеще дымя папиросой,
И вытянув шею, уже норовит
Сразить Вольдемара вопросом.

Но нет! Ни вопросом, ни видом своим
Никто не внушит нам тревогу.
Шпаргалки в кармане!

И мы не дрожим,
Мы даже острим понемногу.

Меня вызывают! прощайте, друзья!…

****

ФУНКЦИИ

y = are sin X
(глядя на график)

Ты — часть многозначной верзилы, — не правда ль, —
В сравненьи с которой видна ты едва,
Ведь ростом, родная, ты вышла всего-то
От — минус пи на два, до плюс пи на два!

Однако, ты — главная, хоть и невзрачна
(По росту, — а так ты изящна вполне!).
И очень прекрасно, что ты однозначна,
Что ты непрервна, — все нравится мне! —

И что монотонно изменчива — тоже!
Но этот Аргумент! — Ему измени!
Неужель дышать без него ты не можешь?
Ведь дроби одни лишь на каверзной роже
От минус до плюс единицы, — взгляни!

Тебя, несравненную, он приравняет
К другой наименьшей, — ему ни черта! —
А сам, — если он — отрицательный, — знает,
Что ты отрицательна тоже тогда!

О милая функция! График твой стройный,
Все свойства его я познал! И — о срам! —
Теперь я смеюсь над тобой, и спокойно
Значенье нуля я аргументу дам!

Из семейного архива: стихотворение Миши Тарасова о золотой медали

Еще одно стихотворение Миши Тарасова о неполученной им золотой медали

(из семейного архива, отпечатано на машинки, с посвящением “Товарищу по несчастью М. Перельцвайгу от М. Тарасова 3/XI – 51 г.)

Прощай, дорогая, прощая, золотая…

(Пессимистическая песня)

Все годы ученья
В минут сомненья
Я зват тебя: Силы мне дай,
Моя дорогая,
Моя золотая,
Моя золотая медаль!

Когда в эти годы
Бывали невзгоды
В моем дневнике, не всегда ль
Вдали ты вставала
И солнцем сияла,
Моя золотая медаль!

И вот я в десятом,
И ты была рядом,
И ты освещала мне даль,
Моя дорогая,
Моя золотая,
Моя золотая медаль!

Но тройкой летучей,
Как черною тучей,
Закрылася светлая даль…
Прощай, дорогая,
Прощай, золотая,
Моя золотая медаль!

Мне горько и тошно,
Пою безнадежно
Последнюю песню-печаль:
Прощай, дорогая,
Прощай, золотая,
Моя золотая медаль!

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 3. ШКОЛА (часть 20)

ГЛАВА 3. ШКОЛА

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

А вообще наш класс (я имею в виду последние годы учебы в школе) был небольшим (около 20 человек), но выдающимся, во всяком случае, в истории нашей школы. По-моему, подобного рекорда не было ни до, ни после того. На приблизительно 20 выпускников было 7 медалистов (две золотые медали — у Юрского и у меня; пять серебряных медалей — у Миши Тарасова, Коли Попова, Славы Короткова, Толи и Денисенко).

Из семейного архива (публикация и дата не установлены)

Конечно, не все учились хорошо и отлично, были и двоечники, были и лодыри, были и такие, кому с трудом давалось учение. Но тем не менее, насколько я знаю, все получили высшее образование и работали инженерами, артистами, биологами и др. Один лишь пример, подтверждающий сказанное […]. Я хочу рассказать о Гене Громове. Мальчик он был хороший, но учеба давалась ему явно с трудом. Может быть, сказывалось голодное военное детство, я не знаю. Одно время я даже был его «шефом». В то время в школе был развит институт шефства, когда к слабому ученику прикрепляли сильного, чтобы последний помогал слабому, натаскивал его по тому или иному предмету. Так вот я помогал ему по математике и физике. У Гены глаза слегка раскосые, поэтому его прозвали «Мао» (был такой руководитель в Китае).

Раз я начал говорить о кличках, то надо на этом немного остановиться. [..] В наше время редко кого называли по имени, в ходу были клички, причем у некоторых их было по несколько. Спустя время бывало трудно вспомнить, откуда и почему у кого такие клички, но некоторые клички могут быть легко объяснены. У меня, например, были жесткие волосы и, кроме того, я хорошо решал задачки (как машина), а фамилия у меня Перельцвайг, вот я и получил клички «щетка», «щетина», «перц-машина». У Сережи Юрского была, насколько я помню, лишь одна кличка «пузо», так как у него уже тогда образовывался небольшой животик. У Миши Тарасова, который много времени проводил с ручкой (писал стихи) или за пишущей машинкой, было прозвище «канц» (по-видимому, от слов «канцелярия» и «канцелярист»). По поводу кличек сохранился в памяти такой забавный эпизод. Много лет (наверно, лет 15) спустя после окончания школы мы, кажется, в первый раз надумали собраться классом. Собрались у кого-то из ребят, кажется, у Вити Стефанова, на квартире. Никто не продумывал порядок проведения этой встречи. Но как-то стихийно получилось, а возможно, что кто-то из ребят предложил это, но была придумана такая штука. По кругу каждый сидящий за столом должен был подняться и представиться «обществу» всеми своими школьными кличками. А если забывал, то ему хором напоминали. Это было ужасно смешно, параллельно вспоминали всякие забавные школьные истории.

Вернемся к Гене Громову. После школы я его долго не встречал, хотя иногда что-то слышал о нем от других. Знаю, что он где-то работал, потому отслужил в армии, а, вернувшись из армии, окончил ветеринарный институт, защитил диссертацию и работал в своей alma mater. Как написано выше, я долго ничего о Гене не слышал. Однажды на Загородном проспекте встречаю своего одноклассника Витю Ярославцева, мы с ним постояли, поговорили обо всех наших ребятах, о ком есть какие-либо сведения, и дошли до Гены. И тут Витя рассказал мне совершенно замечательную историю. У них дома жила канарейка. Так вот, их птичка заболела, и мама Вити взяла ее, поехала с ней в ветеринарный институт и записалась на прием к врачу. Когда она вошла в кабинет, то увидела Гену в белоснежном халате и шапочке. Конечно, они сразу узнали друг друга. Так я узнал, что Гена работает в ветеринарном институте. Рассказ Вити о Гене на этом закончился. И надо же! Через несколько дней я встречаю самого Гену. После взаимных расспросов и рассказов о жизни я рассказываю ему о недавней встрече с Витей Ярославцевым. На это Гена как-то хитро улыбается с спрашивает меня о том, а рассказал ли мне Витя, что было с их канарейкой. Я не понимаю, к чему этот его вопрос, но отвечаю, что нет, не рассказывал. Тогда Гена продолжает рассказ Вити. Оказывается, что их птичка регулярно сносит яички, но из них не вылупляются птенцы — вот проблема. На это Гена спрашивает Витину маму, а есть ли у них петушок. И вот ответ Витиной мамы: «А разве надо?». […] Когда у нас случилась беда с хомячком (Ретанчиком)*, я вспомнил про Гену и поехал к нему. К сожалению, он не смог вылечить нашего Ретана Львовича…

_____

*Отважный Ретан залез на карниз, на котором висели занавески, и, к несчастью, упал оттуда. Несмотря на все наши старания, вылечить его не удалось. (Примечание Аси Перельцвайг)

 

(Продолжение следует…)

Из семейного архива: стихотворение Миши Тарасова “Ручка”

В семейном архиве нашлось стихотворение Миши Тарасова “Ручка” (отпечатанное на машинке, 2 экземпляра):

В классе сломана ручка у двери,
И к этому мы равнодушны, друзья, —
Подумаешь? Ручка! Какая потеря!, —
Нет! Так относиться к двери нельзя!

Дверь! Ведь это важная штука!
И это знает каждый из вас:
Ей самой первой даешь ты руку,
Входя поутру в свой клаа.

Дверь — имущество школы при этом, —
Надо беречь ее… Вспомним теперь,
Сколько порою тайн и секретов
Скрывает от нас простая дверь!

Как видите, двери — не глупая штука, —
Особенно наши — двери в науку!
Не всем на земле довелось их открыть…
Я думаю, надо нам дверь починить,
Так, чтобы ее не толкали ногою,
А шли к ней с протянутою рукою!

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 3. ШКОЛА (часть 19)

ГЛАВА 3. ШКОЛА

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Одноклассники

Немного надо рассказать о ребятах нашего класса. Я уже упоминал Ваню Воронцова и Сережу Юрского. С Ваней я учился с четвертого класса, то есть после возвращения из эвакуации. Сережа же пришел, насколько я помню, в наш 8 класс, когда его родители переехали в Ленинград из Москвы.* Отец Сережи Юрий Сергеевич Юрский был русским, а мать (я не помню ее имени и отчества) — еврейкой. Кстати, имя и отчество отца Сережи я запомнил потому, что полное имя Сережи — Сергей Юрьевич — точно такое же, как у его деда по отцовской линии, у них в этих трех поколениях чередовались имена Юрий и Сергей. Сергей Юрьевич работал в Москве режиссером, в том числе в цирке, а в Ленинград его пригласил на работу в театре комедии знаменитый Николай Павлович Акимов, главный режиссер и художественный руководитель этого театра.** Жили Юрские на маленькой улочке Толмачева, отходящей от Невского проспекта на север параллельно Фонтанке. Эта улица расположена между Фонтанкой и Елисеевским магазином.***

Современный вид Караванной улицы (б. Толмачева), Google Maps

Я бывал неоднократно у них дома, бывал у меня и Сережа. Родители купили ему велосипед, и он на нем ездил по всему городу. Ко мне он тоже приезжал на велосипеде, мы жили в доме № 24 на Загородном проспекте у Пяти углов на третьем (точнее на 21/2 этаже), и Сережа свой велосипед на плече заносил по лестнице наверх.

У нас в классе учились два брата Тарасова — Миша и Леша. Они близнецы и очень похожи друг на друга. Но мы быстро научились их различать. Леша учился с нами лишь по седьмой класс (так называемая неполная средняя школа), после чего пошел в техникум, а с Мишей я проучился по десятый класс. Они потеряли отца во время войны, мама работала, по-моему, в библиотеке, и ей, конечно, было трудно поднимать двоих. Дома она подрабатывала машинописью, у них была пишущая машинка, что было тогда редкостью, поэтому и Миша, и Леша рано научились писать на машинке. Хорошо помню, с каким благоговением мы брали в руки стихи, написанные Мишей на машинке. Некоторые из них сохранились у меня, и лишь в 80-х годах я отдал их Мише на очередной встрече нашего класса, которая состоялась у него дома. С Лешей мы встречались и позднее, но лучше я знаю судьбу Миши. Он еще в школе выделялся среди нас всех своей любовью к литературе, писал совершенно замечательные стихи (не берусь судить об их профессионализме, но то, что они были всегда очень содержательными и в них был всегда свой неповторимый взгляд на мир, — так это точно). Один пример. Хотя я, к сожалению, не могу воспроизвести само стихотворение, но содержание его помню очень хорошо. Оно называлось «Ручка», в нем речь шла о ручке двери в школу. Говорилось в этом стихотворении о том, что ты ей первой подаешь руку, когда приходишь в школу, что она позволяет тебе открыть дверь в мир знаний и т. п. Короче говоря, хотя, возможно, и немудреное, но полное смысла, содержания и чувства стихотворение. А я всегда ценил в стихах не только и не столько форму, как содержание. Миша получил университетское филологическое образование, работал, по-моему, в Пушкинском доме (Институте русской литературы), а позднее — ученым секретарем Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина.

Ряд лет я дружил с Колей Поповым. Он, как и Миша Тарасов, получил по окончании школы серебряную медаль, окончил физико-технический факультет Политехнического института и работал в Физико-техническом институте имени А. Ф. Иоффе (напротив Политехнического института), защитил сначала кандидатскую, а позднее и докторскую диссертацию. Последнее, что я знаю о нем, это то, что в годы развала страны он уехал на работу в Германию. Здесь его следы потерялись.

_____

*Это, должно быть, ошибка: Сергей Юрский запечатлен и на более ранних школьных фотографиях. (Примечание Аси Перельцвайг)

**Сам Сергей Юрский вспоминает это время несколько иначе… (Примечание Аси Перельцвайг)

***Сейчас эта улица называется Караванная. (Примечание Аси Перельцвайг)

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 3. ШКОЛА (часть 18)

ГЛАВА 3. ШКОЛА

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

У нас в классе преподавал историю директор нашей школы Алексей Васильевич. Прекрасный педагог и очень знающий человек. Но самое важное его человеческое качество, которое в те трудные времена было особо редким, а потому высоко ценилось (как, впрочем, это качество ценится всегда) — это высочайшая порядочность, причем не пассивная, а активная. Именно здесь, по-моему, подходящее место рассказать, забегая немного вперед, о том, как я закончил школу с золотой медалью. Учился я всегда очень старательно и хорошо, а в старших классах у меня практически не было четверок. Я заканчивал школу в 1952 году. Чтобы дальнейшее было мало-мальски понятно, нужно немного рассказать о том, что же это было за время. Это был самый разгар антисемитской кампании в СССР. Продолжалась кампания «борьбы с безродными космополитами», причем в качестве объектов борьбы были в основном люди с явно еврейскими именами, отчествами и фамилиями. Газеты были полны фельетонами, в которых такие люди подвергались насмешкам, издевательствам и поношениям. Приближалось так называемое «дело врачей», которое, собственно, уже велось вовсю, многие были арестованы, но сообщения в газетах должны были появиться лишь через полгода, а именно 13 января 1953 года. Евреев откровенно не брали на работу, не принимали в высшие учебные заведения и т. д. и т. п.

http://minsknews.by/wp-content/uploads/2016/04/1953-delo-vrachey.jpg

Мои учителя понимали, что у меня, несмотря на хорошие знания и работоспособность, совсем мало шансов попасть в вуз. Что же они могли сделать? В то время, согласно положению, в вузы принимали окончивших школу с золотой или серебряной медалью без всяких экзаменов и собеседований (это было придумано позднее, чтобы иметь официальную возможность отсеивать евреев). Так вот, когда я сдавал экзамены на аттестат зрелости, то в сочинении у меня оказалась одна грамматическая ошибка, пусть смешная, явная описка, но тем не менее… Я должен был получить четверку по сочинению и в результате получил бы серебряную медаль, которая бы тоже открывала мне двери в любой вуз (теоретически). Но мои учителя видели, что происходит в стране, и хотели помочь мне (других причин того, что они сделали, не было и быть не могло, хотя ни о чем таком, естественно, никаких разговоров не было). Просто Алексей Васильевич через два или три дня после сочинения вызвал меня к себе в кабинет и ни слова не говоря, положил на стол мое злополучное сочинение, открыл его на соответствующей странице и показал мне пальцем это место. Краска бросилась мне в лицо, потому что уж что-что, но грамотность у меня была всегда на высоте, но что я мог сделать! Прошляпил и все! Алексей Васильевич достал ручку и сказал только одно слово «исправь». Можно себе представить, чего бы это могло ему стоить, стань это известным! Надо было быть не только порядочным человеком, но и храбрым, чтобы в то время пойти на такой шаг. Забегая вперед, должен сказать, что старания моих учителей мне не помогли, меня не принимали ни в один вуз даже с золотой медалью, но ведь они сделали все, что могли: не только научили меня уму-разуму, но даже пошли на такое…

Завуч нашей школы Николай Николаевич Голубов (по прозвищу «никник») преподавал у нас поочередно несколько предметов, таких как «Конституция СССР» и психология. На лице у него постоянно была улыбка, но какая-то странноватая за толстыми линзами очков, и было не понять, что она означает. Человек он был хороший и добрый. Читая эти мои заметки, вы можете подумать, что я стал каким-то слюнявым что ли: все у меня хорошие и добрые. Но это так и есть. Я всегда считал и сейчас считаю, что мне в школе очень повезло с учителями.

Читая эти заметки, можно подумать, что мы, ребята, были какими-то уж очень хорошими, старательными, добрыми и т. п. Должен признаться, что это было не совсем так, или точнее, совсем не так. Один лишь пример в подтверждение этих слов. Биологию (точнее, ботанику, зоологию и анатомию человека, такого предмета, как биология, в школе в то время не было) у нас преподавал учитель, имени и отчества которого я, к своему стыду, не помню. Хороший учитель, но он имел небольшой дефект речи, не мог правильно произнести звук «щ», он произносил его как «ш». Конечно, это не могло остаться «безнаказанным»: его за глаза называли «пишша нашаа тела». Зло ведь? И зачем? Что было, то было. С ним однажды учинили такое, что и сейчас стыдно вспомнить. Хотя я не был не только организатором акции, но и участником исполнения, все равно стыдно. Ребята подставили ему в классе старый сломанный стул, составленный на живую нитку, и, когда учитель сел на этот стул, то мгновенно оказался на полу под гоготанье класса. Глупая шутка!

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 3. ШКОЛА (часть 17)

ГЛАВА 3. ШКОЛА

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Мои учителя (физика, химия и география)

Физику, которая тоже была одним из моих самых любимых предметов (любовь к физике я пронес через всю жизнь, и до сих пор жалею, что по причинам от меня не зависящим я не стал профессиональным физиком), у нас преподавал Иван Алексеевич Розанов. Он не был такой яркой личностью, как Василий Матвеевич, но дал нам очень крепкие знания основ предмета. Это очень важно, потому что многие инженеры, с которыми мне приходилось сталкиваться в жизни, знали мудреные формулы из вузовского курса физики, но плохо понимали ее основы и суть самих физических явлений. Были у Ивана Алексеевича несколько любимых присказок и выражений, которые он очень кстати вставлял в свою речь. Например, если ученик начинал нести чепуху, то он говорил слова «опять сорок пять за рыбу денег». И вообще его речь была весьма яркой. Его трудами в школе был создан неплохо оборудованный физический кабинет, в котором он показывал нам много интересных опытов. Вспоминая то время, понимаю, как трудно было купить, найти, достать физические приборы в трудные послевоенные годы.

Наш учитель химии Кирилл Васильевич Шкурко был весьма нестандартным человеком (это отличало многих наших учителей). Во-первых, он был высоченного роста и худой-прехудой, одним словом, каланча. Курил он трубку, которую «заправлял» каким-то очень ароматным табаком (капитанским, что ли). Был он профессиональным химиком, до войны работал в какой-то военной химической лаборатории, занимавшейся боевыми отравляющими веществами. На этой работе Кирилл Васильевич потерял зубы, так что общий колорит его фигуры дополнялся ярко блестящими зубами из нержавеющей стали. Кирилл Васильевич был влюблен в свой предмет, а такой человек может не только хорошо и интересно рассказывать о своем предмете, но и привить у ребят любовь к нему. Должен сразу сказать, что у меня особой любви к химии не появилось, но, наверно, просто по той простой причине, что сердце мое уже было отдано навсегда математике и физике.

Нашим географом был Сергей Дмитриевич Данилов. Очень яркая личность, человек, влюбленный в географию, очень своеобразный и необычный в своем отношении к ученикам. У нас в классе висела большая карта обоих полушарий мира. Так вот у Сергея Дмитриевича были очень интересные наказания за плохое поведение и вообще за любые проступки на уроках. Он наказывал тем, что ставил учеников на разные сроки около этой карты, причем не вообще около карты, а в определенном месте, например: «Миша, три урока около Японии!» или «Володя, до конца урока около Америки!». Когда раздавался звонок на урок географии, то все садились по своим партам, кроме одного-двоих учеников, которые, наоборот, поднимались и шли к Японии или Америке. Стоять целый урок на одном месте было тоскливо, поэтому волей-неволей взор обращался к карте и бродил по ней, отыскивая какие-нибудь редкие или необычные названия. А потом, на перемене, можно было задать остальным вопрос о том, где находится такая-то река или гора. В результате набедокуривший ученик, хотел он того или нет, познавал географию таким вот способом… Помню, как Сергей Дмитриевич организовал для нас поход в знаменитые пещеры под Ленинградом в Славянке по Московской дороге. Было это в послевоенное время, когда далеко не все еще было разминировано после войны, всюду валялись боеприпасы и т. п. Помню, как во время этого похода по берегу реки Славянка кто-то из ребят наступил на противотанковую мину. Выглядела она приблизительно так же, как выглядит канализационный люк на улице, только была раза в полтора меньше по диаметру. При этом ничего не произошло. Оказывается, эти мины устроены так, чтобы среагировать лишь на огромный вес танка. И вообще, несмотря на седину в волосах, был Сергей Дмитриевич молод душой и таким остался в моей памяти.

(Продолжение следует…)