ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США (часть 63)

ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Встречи с Саликом в Москве

Летом 1991 г. не стало [моего папы] Изи, и мы всерьез задумались над тем, чтобы покинуть страну, в которой родились и выросли.

В начале 90-х годов (наверно, уже после [Асиного] отъезда) Салик, получив американское гражданство, впервые приехал по делам, которые он хотел наладить в Советском Союзе, в Москву. Я хорошо помнил его еще по Ташкенту, где мы оба были в эвакуации во время войны. Я пошел там в школу, а он был младше меня на два года. Салик никак не мог научиться произносить букву «С» и нередко говорил: «У меня отШталая речь».

Я специально поехал в Москву повидаться с ним, потому что сам факт его приезда и возможность увидеться с ним был чудом. Когда они с Галей уезжали, то казалось, что это навсегда и что мы никогда их больше не увидим. А тут вдруг он приезжает. Помню, с какой гордостью он показал мне свой паспорт («Читайте, завидуйте…»). К этому времени я уже работал не в закрытом институте, а в полиграфии, и потому уже мог задумываться над выездом из страны. Я попросил Салика подать документы на нас с Фридой. Он задал мне лишь один вопрос о моем здоровьи, потому что в моем возрасте, когда я еще не мог рассчитывать на получение пособия, у меня могла быть лишь надежда на самого себя, а чтобы работать, надо было быть, по крайней мере, здоровым. Затем он сказал, что, конечно, документы на нас он подаст, но при этом добавил, чтобы я имел в виду, что наши шансы на получение статуса беженца в точности равны нулю (этот статус дают лишь самым близким родственникам — родителям, детям, братьям и сестрам). Но я все равно попросил его сделать это.

Близнецы Миша и Фима, с отцом Элией и матерью Полиной (фото из семейного архива)

Салик останавливался в Москве у своего родного брата Фимы и предлагал подать документы на него (документы на другого брата — близнеца Фимы — Мишу и его жену он уже подал). Однако Фима, который к тому времени уже побывал у Салика в Америке в гостях, ни в какую не хотел ехать. Он уже был на пенсии, языка не знал и полагал, что ему тут в Америке будет очень тоскливо. (Забегая вперед, могу сказать, что после переезда в Америку он прекрасно «акклиматизировался», живя в Окленде, регулярно сам ездил в Сан-Франциско в оперный театр и на концерты и был вполне счастлив.) Так вот на всякий случай (вдруг Фима все-таки надумает поехать) Салик подал документы на него. Разница во времени подачи документов на Фиму и на нас составила около двух недель. И… о чудо! Эти документы каким-то необъяснимым образом соединились между собой в Иммиграционном управлении США, и мы стали как бы одной семьей. Поэтому нас вызвали на так называемое «интервью» в американском посольстве совместно с Фимой.

Ася Михайловна Вихман, в девичестве Ляндрес, бабушка Миши Перельцвайга (фото из семейного архива)

Поскольку Фима не собирался ехать в Америку, то соответственно не хотел идти в посольство на интервью. Стоило больших трудов уговорить его сделать это ради нас. Должен сказать, что у меня была полная уверенность, что нас с мамой не признают за родственников Салика вообще, не то что за близких родственников, ведь у меня не было абсолютно никаких доказательств этого. Фамилии были разные. Бабушка Ася имела девичью фамилию Ляндрес, но ее свидетельства о рождении я не нашел. Как это получилось, что мы проскочили в качестве членов одной семьи с Фимой, до сих пор не понимаю. К тому же, о какой общей семье с Фимой вообще могла идти речь, ведь мы жили с ним в разных городах. Но чудо случилось! Мы благополучно прошли интервью и получили статус беженцев.

Документ на прохождение иммиграционного интервью (из семейного архива)

Для окончательного оформления необходимо было пройти медицинский осмотр в специальной поликлинике в Москве (на отсутствие туберкулеза, психических заболеваний и т. д.). Когда мы с мамой туда обратились, оказалось, что проходить этот осмотр может только семья целиком. И опять Фима наотрез отказался ехать в эту поликлинику. Я предлагал отвезти его на такси туда и обратно домой, но он не соглашался ни в какую. И опять понадобилось много трудов, чтобы он согласился. Наконец, этот этап был пройден, и мы получили соответствующие документы.

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США (часть 62)

ГЛАВА 13. ЭМИГРАЦИЯ В США

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Мечты, мечты…

Еще со школьных лет я многое знал об истории Советского Союза, о ситуации в стране и об антисемитизме в этой стране. Но совсем не потому, что я был таким умным и прозорливым. Мой папа много рассказывал мне обо всем этом, многое я слышал в разговорах взрослых. Я знал, что все это не должно выходить за пределы нашей квартиры и, естественно, на уроках истории, Конституции СССР и т. п. говорил, отвечая уроки, “правильные” слова, понимая, что, наверно, и учителя наши тоже многое знают и понимают, но сказать об этом не могут. В общем, это было что-то вроде игры. Сам я в школьные годы с проявлениями антисемитизма если и сталкивался, то, к моему везению, лишь на бытовом уровне. Учителя у нас были замечательные во всех отношениях, и в этом тоже. Впрямую я столкнулся с государственным антисемитизмом в СССР лишь по окончании школы. Об этом я уже написал. Уже тогда я понимал, что изменить в этой стране ничего нельзя, поэтому, конечно, было бы неплохо удрать в какую-нибудь другую страну, но это было несбыточной мечтой. Потом я окончил институт, с трудом устроился на работу (об этом я уже тоже писал), честно и много работал, но возможности реализовать давнишнюю мечту не представлялось.

В самом начале 1980 года эмигрировали Салик и Галя с двумя маленькими дочками (Инне было около четырех лет, а Жанне не было еще и года). В декабре 1979 года мы с мамой ездили в Москву попрощаться с ними. Тогда отъезд был связан со многими трудностями, нужны были какие-то дурацкие характеристики (“стоек, предан делу партии” и т. п.). Все это был бред (если предан, так чего сматывается), но это тоже была своего рода игра. На отъезжающих смотрели как на героев, люди ехали в полную неизвестность. Если бы подобное задумали мы с Фридой, то у нас все было бы еще сложнее и труднее. Дело в том, что я работал в закрытом институте, и мне никто не дал бы разрешения на выезд за границу. Когда мой непосредственный начальник (начальник нашего сектора) Борис Павлович Егоров получил приглашение на Международный конгресс литейщиков в Варшаве (помните “курица не птица, Польша не заграница”?), то его не пустили именно из-за секретности. Когда Фридочка на старших курсах института получила приглашение от поляков – знакомых семьи – в гости в Польшу, то ей тоже не дали разрешения в Институте точной механики и оптики, хотя это уже был полный бред (что она знала такого по настоящему секретного?), начальник первого отдела объяснял ей, что она еще не понимает, что может произойти, могут быть устроены провокации, ее могут выкрасть и т. д. и т. п. Поэтому у меня мог быть лишь один путь: уволиться с работы, где-то и чем-то перебиваться несколько лет, после чего можно попытаться подать документы на выезд, при этом, конечно, без какой-либо гарантии на успех. За эти несколько лет и обстановка в стране могла измениться в более жесткую сторону (мы это наблюдали), да и принимающая страна (в данном случае, Израиль) могла изменить условия тоже. Я знаю примеры, когда люди, тем не менее, решались на такое. Примером может быть сотрудник нашего института Давид Зусман, который уволился, несколько лет работал, занимаясь чем придется (ездил в почтовом вагоне, потом, кажется, работал в камере хранения на Московском вокзале), прежде чем смог уехать в Израиль. У меня в институте было довольно твердое положение, более чем приличная зарплата, интересная работа. Взять и вот так сразу все поломать было бы просто, но что потом?.. Да, я проявил трусость, побоялся, но ведь надо учитывать и то, что я был не один, я должен быть думать и о семье (о Фриде и об Асе). Короче говоря, я все ждал, что что-то изменится такое, что позволит уехать. Время шло, но ничего не менялось.

Но, как говорится, не было бы счастья, несчастье помогло. Неожиданно случилось так, что я был вынужден сам уволиться с работы. Вынужден в том смысле, что, если бы продолжал работать, поддавшись начальству, то перестал бы себя уважать. […]

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 12. О ПРОИСХОЖДЕНИИ НАШЕЙ СЕМЬИ (часть 61)

ГЛАВА 12. О ПРОИСХОЖДЕНИИ НАШЕЙ СЕМЬИ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

В советское время было не только «немодно» интересоваться своим происхождением, если оно не было чисто «рабоче-крестьянским», но иногда даже опасно. Один лишь пример. У меня в лаборатории работала инженером Наташа Шувалова. Ее отец Владимир Николаевич Шувалов происходил из старинной аристократической семьи. Чтобы об этом догадаться, достаточно было взглянуть на него, столько благородства было в его лице. В 20-е годы с таким происхождением ему были закрыты двери высших учебных заведений. Ему пришлось пойти работать на завод, с рабочим стажем его приняли на так называемый «рабфак» (рабочий факультет, точнее, факультет для малограмотных рабочих, которых подучивали, чтобы они после этого смогли учиться в ВУЗе). Так он пробивался в науку. Позднее он стал профессором в Ленинградском технологическом институте холодильной промышленности на кафедре автоматизации производственных процессов. Он заинтересовался работами, которые велись у нас в лаборатории, и по его просьбе в течение двух лет я по совместительству преподавал у них пневматику для студентов.

К моему великому сожалению, я поздно стал интересоваться происхождением нашей семьи, когда многих из старшего поколения, от кого я мог бы многое узнать, уже не было в живых. Тем не менее, кое-что интересное мне удалось собрать. Пока эти материалы имеют вид отдельных карточек и листочков, на которых от руки записаны собранные сведения, но я не теряю надежды привести всё это в современный (компьютерный) вид. Здесь же изложу некоторые общие сведения.

Дуся, Юдифь Михайловна Ляндрес (фото из семейного архива)

Все началось с того, что как-то, будучи в Москве, я заехал к тете Дусе. Она была сестрой моей бабушки Аси Михайловны, ее полное имя было Юдифь Михайловна, но почему-то (тогда я даже на задумывался над этим) все называли ее тетей Дусей. Жила она одна в центре города, в старом-престаром доме по Старосадскому переулку, дом 10, квартира 23. Адрес я не забываю, потому что мне было ее всегда очень жалко, так получилось, что она осталась одна. В середине 30‑х годов у нее умерла единственная дочка (в возрасте 14 лет), потом умер муж. После войны она, будучи уже весьма немолодой, повторно вышла замуж за очень хорошего человека (дядю Израиля, по фамилии Гольдберг), но потом и его потеряла. Кстати, дядя Изя был высокообразованным человеком, знал иврит, французский язык; он работал редактором в Издательстве иностранных языков, имел очень интересный круг общения, например, у них дома на книжной полке стояло очень красивое издание об истории перевода партийного гимна «Интернационал» на русский язык (где-то в конце XIX века) с теплой дарственной надписью от первого переводчика этого текста на русский язык. Так вот, как-то я сидел у тети Дуси, и она стала рассказывать мне о происхождении фамилии «Ляндрес». Она рассказала, что семья происходит из Белоруссии (город Бобруйск), где во время отступления наполеоновской армии зимой замерзал французский солдатик. Его пожалели, отогрели и тем самым спасли ему жизнь. Он остался в Белоруссии и женился на девушке из этой еврейской семьи. Я предполагаю, что он тоже был из французских евреев, потому что в те строгие времена в маленьком городке, наверно, ни за что бы не выдали еврейскую девушку замуж за нееврея. Конечно, это лишь мое предположение.

Ляндресси на карте Франции (Википедия)

Далее тетя Дуся сказала мне, что этот француз был из города Ляндрес во Франции. Признаюсь, что я не принимал всерьез рассказ тети Дуси, таким фантастическим казался он мне, но запомнил его, а по возвращении в Лениград отправился в Публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, чтобы заглянуть в подробную карту Франции. Каково же было мое удивление, когда я нашел на этой карте маленький городок с названием Landressi (за правильность написания не ручаюсь, так как прошло уже много лет). Это послужило подтверждением того, что, по-видимому, рассказ тети Дуси, который она когда-то слышала от своих родителей, содержит описание действительных событий. Тогда-то я и заинтересовался своим генеалогическим деревом, стал расспрашивать других родственников из старшего поколения и в результате смог что-то собрать. К сожалению, по папиной линии мне не удалось забраться в такие давние времена.

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 11. ДРУСКИНИНКАЙ, 1991 ГОД (часть 60)

ГЛАВА 11. ДРУСКИНИНКАЙ, 1991 ГОД

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

События, связанные с путчем 1991 г., хочется выделить в небольшую, но важную главу. Летом (точнее, 4 июля) 1991 г. не стало моего папы, которого мы с Лорой очень любили и за которым в меру наших сил ухаживали. В связи с этим несколько предшествующих лет мы не могли думать об отпуске и, конечно, очень устали. Поэтому мы и надумали с мамой поехать отдохнуть в

Г. Друскиникай на карте (Гугл мэпс)

Друскининкай в Литве. Мы бывали там и раньше, чувствовали себя там хорошо, ведь климат Литвы несколько мягче и теплее по сравнению с ленинградским, но в то же время там нет изнуряющей южной жары, которую я всегда переносил тяжело.

Пятнадцатого августа вечером мы выехали поездом из Ленинграда в Литву. На следующий день рано утром я увидел на соседнем пути военный состав, на платформах которого стояли незачехленные танки. Это было очень необычно, потому что военная техника всегда перевозилась тщательно укрытой чехлами. И я сказал об этом маме. А через несколько дней, 19 августа из сообщений по радио мы узнали о путче в Москве. Было это очень волнительно, тем более, что мы оказались в это время вне дома. Мама считала, что мы должны немедленно выехать обратно в Ленинград, а я полагал, что этого не надо делать ни в коем случае, потому что было совершенно ясно, что Прибалтика уж теперь-то точно отделится от Советского Союза, и мы автоматически окажемся «за границей».

Пока мы размышляли, что нам предпринять, путч был подавлен (кажется, 23 августа), и мы узнали, что 26 августа состоится очередная акция трех прибалтийских республик, уже государств, которой они хотели отметить очередную годовщину их оккупации советскими войсками в 1940 г. В столице Литвы Вильнюсе на центральной площади у здания парламента должен был состояться общенациональный митинг, на который должны были приехать делегации всех городов. В Друскининкае были развешаны объявления с приглашением желающих поехать в Вильнюс. Я уговорил маму, что мы должны в этот день быть вместе с литовским народом и для этого должны поехать. Позвонил по указанному в объявлениях телефону, и нас записали на эту поездку. Утром в назначенный день мы пришли к автобусам, выделенным для этой поездки. В первые минуты, честно говоря, мы себя почувствовали не очень уютно, потому что все остальные, кроме нас, знали друг друга и говорили между собой по-литовски. Но вскоре наши спутники поняли, кто мы, спросили нас, откуда мы и почему здесь, и стали говорить с нами по-русски, угощать, кто яблоками из своего сада, кто бутербродами. И мы почувствовали себя среди своих друзей. В Вильнюсе вся площадь у парламента и прилегающие улицы были запружены народом, всюду висели литовские флаги (флаги не советской Литвы, а национальные флаги). Своих мы быстро потеряли, но, поскольку помнили место стоянки автобуса, то не волновались. На этой площади еще совсем недавно пролилась кровь молодых литовцев от руки советских военных. В соответствующих местах были установлены портреты этих молодых людей, окруженные цветами, и стояли свечки. Вокруг каждого такого места кружком стояли литовцы и тихо, вполголоса пели национальные литовские песни. Вскоре начался митинг.

Демонтированный памятник Ленину из центра Вильнюса, Литва, 1 сентября 1991 года. (фото: http://loveopium.ru)

Первым выступил президент Литвы Ландсбергис. Он говорил по-литовски, нам его речь переводил литовец, с которым мы познакомились за минуты до начала митинга. Затем были другие выступающие, в том числе посол, кажется, Великобритании. Его выступление я в общих чертах переводил нашему знакомому. Он рассказал нам, что в этот день в Вильнюсе был разрушен памятник Ленину, а его постамент из красного гранита был разбит. При этом он вытащил из кармана несколько кусков этого постамента с одной отполированной стороной и подарил нам. (Хочу отметить, что позднее, уезжая из СССР, точнее, из уже России, мы многое бросили, но эти несколько кусков постамента памятника Ленину мы с собой увезли в Америку.)

Очень характерный эпизод, показывающий, насколько четко литовцы отличали «советское» от «русского». Когда Ландсбергис приветствовал Россию, подавившую путч, то над площадью рядом с литовскими флагами взвились флаги Российской Федерации, и многие тысячи людей приветствовали аплодисментами победу демократии в России. Хочу подчеркнуть, что это было на площади, на которой совсем недавно погибли молодые литовцы от рук советских войск.

(Продолжение следует…)

Из семейного архива: Асина выездная виза

А выезжала Ася из СССР вот с таким документом, напечатанным на тоненькой бумаге, почти что туалетной. Печати выцвели от времени… Справа выездная виза из СССР, в центре — въездная виза в Израиль, слева — транзитная польская виза.

И накаких там “вынимаю из широких штанин”. Уезжала без паспорта. С соответствии с Указом Президиума ВС СССР от 17 февраля 1967 г. “О выходе из гражданства СССР лиц, переселяющихся из СССР в Израиль”, который тоже прилагается. Только вот про “с момента выезда из СССР” неправда. Гражданство отнимали еще за несколько недель до выезда. И как результат, на декабрь 1990 г. продовольственные карточки Асе (уехавшей 8 декабря) уже не выдавались.

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 10. ЭМИГРАЦИЯ АСИ (часть 59)

ГЛАВА 10. ЭМИГРАЦИЯ АСИ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Прежде всего, мы с мамой в то время могли лишь мечтать об эмиграции. Мой папа […] Изя болел, после тяжелой травмы головы (ушиб головного мозга) он был совершенно нетранспортабельным, и бросить его на одну лишь Лору я, естественно, тоже не мог. Практически ежедневно я после работы ездил к Лоре на другой конец города, чтобы хоть чем-то помочь ей.

Далее, уже после отъезда [Аси] в Израиль, как сразу (еще в Советском Союзе), так и позднее (в Америке) многие задавали нам с мамой вопрос о том, как мы могли разрешить [ей] одной в возрасте 18 лет уехать. Что мы могли ответить этим людям? Мы могли удержать [ее], не дав разрешения. Но чего бы мы этим добились? Оставили (и заставили) бы [ее] «гнить» в этой стране, с тем чтобы в конце концов [она] прокляла нас?

Много раз я возвращался мыслями к этому вопросу, прокручивал всю эту историю в голове, но думаю, что все-таки, наверно, это решение было правильным и с [ее] стороны, и с нашей.

Хорошо помню, как при проводах последний раз мелькнуло [ее] лицо, как нам казалось, что видели [ее] последний раз в жизни. Когда возвращались домой, в душе все было пусто… А тут еще война, которая началась в Израиле вскоре после [Асиного] приезда туда. Каждый вечер мы с мамой сидели у радиоприемника, слушая израильское радио и пытаясь понять, куда упали очередные ракеты, которыми обстреливали Израиль, и вздыхали с облегчением, когда узнавали, что ракеты упали в пустом поле.

Чем мы могли помочь [ей]? Моя зарплата в эти годы в пересчете на валюту составляла приблизительно 25 долларов. Хорошо, что бабушка стала постоянно жить в Навлицах и потому стало возможным сдавать ее квартиру. Эти деньги можно было, пользуясь оказиями, передавать [Асе]. Один раз передали с диминым другом Борей Певзнером, были и какие-то другие оказии. Мы понимали, что эти деньги были совершенно ничтожными, но что мы могли сделать еще.

Летом 1991 г. не стало [моего папы] Изи, и мы всерьез задумались над тем, чтобы покинуть страну, в которой родились и выросли.

Салик, Соломон Ильич Ляндрес (фото из семейного архива)

В Москву стал приезжать по делам своей фирмы Салик Ляндрес. Я хорошо помнил его еще по Ташкенту, где мы оба были в эвакуации во время войны. Я пошел там в школу, а он был младше меня на два года. Салик никак не мог научиться произносить букву «С» и нередко говорил: «У меня отШталая речь». В очередной приезд Салика в Москву я специально поехал встретиться с ним и попросил устроить нам с мамой вызов. Дело в том, что, согласно существовавшему тогда (да и, кажется, сейчас) порядку, вызывать можно было лишь близких родственников, к которым относились родители, дети, родные братья и сестры.

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ (часть 58)

ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

(Маленькое отступление. В советских больницах хронически не хватало младшего медперсонала — медсестер и нянечек, поэтому родственники пациентов по мере возможности старались своим трудом возместить это. Независимо от всего этого, в послеоперационные и др. подобные отделения больниц вообще не пускали, но если удавалось «пробиться» и ты показывал, что пришел не охать и ахать около своего родственника, а всячески помогать персоналу, то тебя принимали.

Больница им. Пастера на Большая Монетная ул., Петроградская сторона (фото: Гугл мэпс)

Так, когда [дочка] Асюта, в возрасте 4 или 5 лет попала с аппендицитом в детскую больницу имени Л. Пастера, то первый раз я пробился к [ней] с трудом, но уже на следующий день меня приветливо встретили и пустили. После операции [она] лежала в 21-местной палате. Почему запомнил это? Да просто потому, что, приходя после работы к [ней], начинал с того, что опорожнял и вымывал 21 ночной горшок (каждый раз считал их, чтобы случайно не пропустить). Кормил с ложечки не только [ее], но и др. детишек. В первый день в палату «запустили» еще одну маму, но она весь вечер просидела около своего дитяти, и на следующий день ее уже не было!

Больница им. Мечникова (фото: Гугл мэпс)

Аналогичная ситуация была, когда Якову Рувимовичу* сделали операцию по поводу аденомы предстательной железы в больнице имени Мечникова (1-й медицинский институт). Мы с Рахилью Исаковной дежурили у него по очереди. Было это накануне Нового года. Тридцать первого декабря мы заспорили, кто останется у него дежурить в новогоднюю ночь. Мне переспорить свою тещу не удалось, она всегда была большим командиром, и поэтому она осталась на ночь, а утром 1 января я должен был приехать ей на смену. Когда я приехал, то узнал, что в урологическом послеоперационном отделении в эту новогоднюю ночь вообще не было штатной медсестры, а заведующий отделением упросил одну пациентку, подежурить в эту ночь. Рахиль Исаковна стала собираться домой, а Света (так звали эту медсестру), увидев это, взмолилась не бросать ее одну. Оказалось, что фактически они дежурили вдвоем. Рахиль-же Исаковна стала ее успокаивать: «Не волнуйся, Светочка! Вот приехал Миша, он все может и поможет тебе.» Я наотрез отказался от таких заданий. «Какое я имею право делать уколы другим больным? Одно дело, когда я делаю уколы и промываю поставленный катетер своему родственнику, а другое — делать то же самое другим больным.» Но моя теща — большой командир, и она прикрикнула на меня. Мол, если ты этого не сделаешь, то больные вообще останутся без уколов. Я сказал Свете, что, если я буду делать уколы, то меня посадят в тюрьму. На это она покачала головой, сказав, что нас посадят вместе, потому что она, хотя и является медсестрой по образованию, но работает лаборанткой в той же больнице в другом отделении. Так я работал в больнице целый день медсестрой. Началось с того, что Света набрала лекарство в шприц, передала его мне, попросив сделать укол пациенту-узбеку с золотыми зубами, которого она просто-напросто боится. Разумеется, я был в белом халате (который купил, потому что периодически надо было посещать того или иного родственника в больницах), но, когда шел к этому больному, то думал только о том, что ответить на его возможный вопрос о том, кто я такой. (Этот вопрос был весьма актуален, потому что в советских больницах в качестве медсестер работали практически в 100% случаев женщины.) Когда подошел к этому пациенту, он спросил меня, медработник-ли я. Что было делать? Я максимально решительным голосом сказал, что нет, но это не имеет никакого значения, он должен идти в палату и снимать штаны! Сейчас это вспоминается с улыбкой, но тогда я очень волновался. И не потому, что надо было делать укол (у меня это было отработано до автоматизма), а потому, что мне было совершенно неясно, как вообще правильно поступать в такой ситуации. Ведь, когда я наотрез отказался от участия в этой затее, то моя бравая теща сказала мне, что, если я сделаю уколы пациентам, то они вообще останутся без лечения. И это действительно было так!

В одно утро я в очередной раз промывал катетер, поставленный Якову Рувимовичу, когда в палату вошла только что заступившая на дежурство врач. Увидев, что я делаю, она резко спросила меня, кто я такой и что делаю. Я ответил ей, сказав, что ночью не было медсестры, а ведь катетер надо промывать, вот я и делал это, и успокоил ее, сказав, что делать это умею, иначе бы не стал это делать. Она молча покачала головой и вышла…)

_______

*Яков Рувимович — тесть автора воспоминаний, Рахиль Исаковна — жена Якова Рувимовича. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ (часть 57)

ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Израиль Осипович Перельцвайг во время войны (фото из семейного архива)

В следующую зиму папа поскользнулся на улице и упал лицом вниз, при этом он сильно ударился головой. К тому времени папа жил с Лорой, а в квартире мамы и папы жили Дима с Ирой.*

Когда папа не вернулся домой в соответствующее время, мы с Лорой стали его разыскивать и выяснили, что скорая помощь доставила его после падения в больницу Кировского района, в общее травмотологическое отделение. Теперь-то я знаю, что с ушибом головы скорая помощь не имела права везти его в травмотологическое отделение, а должна была доставить в нейрохирургическое отделение, но тогда мы этого не знали. Когда мы приехали в больницу, папа ходил по отделению и чувствовал себя в целом хорошо. Теперь-то я также знаю, что хорошее самочувствие после удара головы очень обманчиво и что, независимо от состояния, такой пациент должен несколько дней быть в покое (желательно — лежать). Здесь я сделаю небольшое отступление и расскажу то, что, как я считаю, должен знать каждый, потому что неправильные первоначальные действия в такой ситуации чреваты серьезными последствиями. Дай бог, чтобы не пришлось иметь дело с таким несчастным случаем, но уверен, что таким вещам надо учить всех!

Так вот, при ударе головы возможны три основных случая.

  1. Мозг, который плавает в окружающей его жидкости, при ударе смещается так, что в какой-то момент соприкасается с мозговой оболочкой. Это т. н. «сотрясение головного мозга», при котором возможны головокружение, тошнота и рвота, но не требуются никакие особые медицинские меры, а нужен или желателен лишь полный покой в течение нескольких дней (постельный режим).
  2. Мозг при ударе смещается так, что нарушается целостность кровеносного сосуда, начинается кровотечение. Это т. н. «ушиб головного мозга», при котором возможны те же внешние проявления, что и в случае 1, но, в отличие от случая 1, отсутствие полного покоя чревато более сильным и потому опасным кровотечением. Весь ужас в том, что в первые дни никаких тревожных симптомов может не быть, но сгустки вытекшей из сосудов крови сами выйти никуда не могут. В зависимости от ситуации (возраст, место кровотечения, размер сгустка крови и т. д.) возможно оперативное вмешательство или же попытки рассасывания сгустка крови медикаментозными средствами. Главное же — полный покой!
  3. Открытая черепно-мозговая травма. Про это писать не буду, и так ясно. Тем более, что нас это не коснулось.

Ведение папы как пациента с самого начала было неправильным. Он ходил в больнице, а на следующий день его выписали домой. Мы, будучи полными невеждами, радовались «благополучному» исходу травмы, но на следующий день папа спал и мы не могли его добудиться. Мы ведь не знали, что на 2–3–4 день сгусток крови начинает разлагаться, повышается температура и больной теряет сознание. «По цепочке» мы вышли на прекрасного специалиста доктора-невролога Романа Борисовича. Когда я позвонил ему и рассказал всё с просьбой приехать к нам и посмотреть папу, он сказал, что он, конечно, может приехать, но это бессмысленно, потому что у папы именно ушиб головного мозга, папа не спит, а потерял сознание, и его надо срочно везти в нейрохирургическое отделение больницы, что мы и сделали.

Поздно ночью папу привезли в больницу имени 25 Октября в Веселом поселке. Я был около папы. Когда папу переместили с носилок на кровать, то мне отдали домашнее одеяло, в которое он был закутан (ведь это было зимой), и сказали, что я свободен и могу ехать домой. Но я наотрез отказался покинуть папу, ведь я знал, что за уход в советских больницах, и сказал, что останусь до утра. На это мне возразили, что в нейрохирургическом отделении оставаться вообще нельзя и что об этом не может быть и речи. После соответствующих препирательств мне сказали, что это против правил, но не могут же они вызывать милицию… Я пробыл до утра, а утром приехала Лора, пробыла весь день, а на ночь приехал я. Вот так, сменяя друг друга, мы ухаживали за папой целый месяц, который он провел в больнице. Больше возражений против нашего пребывания в отделении не было, наверное, по той причине, что мы не только ухаживали за своим папой, делая все то, что, вообще-то, должны были делать медсестры и нянечки, но и за соседом папы по палате, у которого была аналогичная травма. В нас видели своих помощников. Недаром, когда папу выписывали из больницы, мы благодарили его врача, а он благодарил нас за то, что мы выходили его пациента…

Недели полторы папа был вообще без сознания, так как травма была тяжелой и к тому же с самого начала стратегия лечения была неправильной. Но в конце концов папу выписали в довольно приличном состоянии, а еще через месяц-два папа вернулся к исходному состоянию. К сожалению, при тяжелых травмах в преклонном возрасте нередко наблюдается последующее бурное развитие склероза (наверное, это соответствующая защитная реакция организма). С этим нам справиться уже не удавалось… Третьего июля 1991 г. папы не стало.

_________

*Лора — сестра автора этих воспоминаний, Дима — ее сын, а Ира — его жена. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ (часть 56)

ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Родители: Мина Самуиловна и Израиль Осипович Перельцвайг (фото из семейного архива)

Когда я был маленьким, потом учился в школе и в институте, работал молодым инженером, то как-то не задумывался над тем, что все в мире имеет начало и конец. Казалось, что мама и папа вечно будут со мной, тем более, что и мама, и папа были очень активными людьми, всю свою жизнь много работали, у них было много интересов. Например, папа свободно читал на иврите и идише, когда-то (в 20-х годах) даже работал в издательстве газеты «Правда Востока» в Ташкенте. Даже сохранилась почетная грамота, которую он получил в то время за подписью председателя Совнаркома (Совета Народных Комиссаров) Узбекистана Файзуллы Ходжаева. (Судьба этого человека была трагичной. В 1937 г. он был в числе обвиняемых на процессе Бухарина, Рыкова, Томского, Крестинского и др. и был расстрелян.) Помню, как уже в весьма преклонном возрасте папа читал Шолом-Алейхема в подлиннике (у нас было полное собрание его сочинений на идише). Мама была большой любительницей сбора грибов и регулярно ездила со мною в долгие лесные походы.

Мина Самуиловна Перельцвайг (в девичестве: Вихман) (фото из семейного архива)

Осенью 1983 г. мы с мамой поехали на Карельский перешеек по грибы. Обычно мама всегда сама носила свою корзину с грибами, но тут, когда мы уже отправились в обратный путь из леса на ж.–д. станцию, я увидел, что маме трудно нести корзину, и обратился с предложением помочь (моя корзина была в рюкзаке за плечами). И впервые мама разрешила мне взять ее корзину. Мне и в голову не пришло, что мама тяжело больна. Думал, что просто начинает сказываться возраст (маме в это время было 69 лет). А ведь это было уже начало ее страшной болезни. Зимой 1983–84 гг. выяснилось, что у мамы рак. По рекомендации Дани* (ее двоюродного брата) мы попали к Даниилу Рафаиловичу, опытнейшему врачу-хирургу в Городском онкологическом диспансере и больнице на Каменном острове. Мама прошла курс химиотерапии, начало было результативном, опухоль уменьшилась, и врач говорил, что скоро ее можно будет прооперировать. Однако в августе самочувствие мамы ухудшилось. Когда мы попали к ее лечащему врачу, он сказал (я помню эти его слова), что «здание, которое мы строили, обрушилось»… Так начался последний страшный этап, когда сделать уже нельзя было ничего, оставалось лишь по возможности снимать боли с помощью наркотиков. Одиннадцатого декабря 1984 г. мамы не стало. Мама была дома в своей квартире в Ульянке на проспекте Суслова, и мы с Лорой были около мамы. Я сам делал ей уколы.

Рахиль-Леа (Роза Михайловна) Симановская, в девичестве Ляндрес, сестра Аси Михайловны (фото из семейного архива)

Даня был близок всей нашей семье и очень любил свою двоюродную сестру. Хотя он сам был врачом и, возможно, лучше всех нас понимал происходящее, но и для него это было страшным ударом. Через 8 дней его не стало. Так эти две страшные даты и соседствуют друг с другом…

________

*Даня — Даниил Зиновьевич Симановский, сын Рахиль-Леи (Розы) Ляндрес, по мужу Симановской, сестры Аси Михайловны (бабушки автора). (Примечание Аси Перельцвайг)

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы) (часть 55)

ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Переименование Ленинграда в Санкт-Петербург

В период перестройки (приблизительно в 1986–1988 гг.), когда наконец-то стала приоткрываться правда о Ленине, в прессе, по радио и телевидению стал обсуждаться вопрос о переименовании Ленинграда. Были разные предложения: от возвращения первоначального названия города до новых имен вроде Невограда и т. д. и т. п. У вас может возникнуть вопрос о том, а причем тут я и почему в моих записках уделено место этому вопросу. Дело в том, что (разумеется, косвенно, а не потому, что я каким-то образом «высунулся») я тоже принял участие в этом обсуждении. Дело было так. По возвращении с работы мы обедали на кухне. В это время по радио передавали обсуждение вопроса о переименовании города. В конце передачи было предложено позвонить в студию и высказаться, что я и сделал. В самом начале корреспондентка спросила меня, не буду ли я возражать, если мой разговор с ней будет записан. Конечно, я не возражал. Сказал я кратко. Когда рождается ребенок, то право дать ему имя имеют лишь мама и папа, но никак никто другой. Так и с именем нашего города. Он был построен Петром I, он и дал ему имя «Санкт-Петербург». Меня мама и папа назвали Мишей. Нравится это кому-либо или не нравится, но изменить это имя они не имеют права. Так и с именем нашего города. Позвонил и забыл.

Примерно через неделю утром, поднимаясь по лестнице на работу, встретил сотрудника из другого отдела, он спросил меня, выступал ли я по радио. Я чистосердечно ответил «нет». А он сказал, что сам слышал, как назвали мое имя и фамилию. И другие тоже говорили мне это. И тут я вспомнил о звонке на радио… Так что и я приложил руку к возвращению Ленинграду его исконного имени!

(Продолжение следует…)