ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 22)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Мы понимали, что ничего не поможет на прямом пути, тем не менее папа как член партии решил сходить на прием к секретарю Октябрьского райкома партии, в зоне действия которого был расположен Институт точной механики и оптики. Райком находился на Садовой улице около угла с улицей Майорова. Меня в райком не пустили (туда пускали лишь членов партии по партийным билетам), поэтому я остался на улице ожидать папу. Его долго не было, а когда папа вышел, то рассказал мне следующее. В разговоре с секретарем райкома обе стороны прекрасно понимали истинную причину отказа в принятии меня в институт, но говорить об этом было нельзя ни той, ни другой стороне. Со стороны папы такие заявления были бы расценены как ничем не обоснованная клевета на Советскую власть, при которой все равны и т. д. и т. п., и это могло плохо кончиться для папы. Секретарь же райкома тоже не мог по принятым правилам игры быть откровенным и называть вещи своими именами. В результате разговор имел приблизительно такую форму. Папа говорил, что ему совершенно непонятно, почему мальчика с золотой медалью не приняли в институт, хотя нет таких причин, по которым это возможно, что это какое-то недоразумение, и просил разобраться, а секретарь райкома в ответ удивлялся тому, что папа, будучи взрослым человеком, не понимает простых вещей, неужели ему неясно, почему меня не приняли, неужели такие простые вещи еще требуют каких-то разъяснений, и добавлял, что ему понятна реакция несмышленого ребенка, но вот чтобы простых вещей не понимал взрослый человек, — это ему не понять. Вот так разговор вертелся вокруг того, что обе стороны ясно понимали, но не хотели назвать своим именем. У папы было ощущение, что секретарь райкома провоцировал его на откровенность, за которую папа мог жестоко поплатиться. Ведь то, что обе стороны знали, было ничем иным как явной клеветой на Советскую власть!

Мы с папой объехали ряд ленинградских институтов, включая Кораблестроительный, Электротехнический имени Ульянова (Ленина), Политехнический и др., но всюду натыкались на отказ. Форма этого отказа была разной, где грубой и прямолинейной, где вроде бы даже участливой (ну зачем же Вам терять время, ведь в наш институт все равно не примут, лучше подайте в другой), но всюду были отказы. Начался процесс поиска обходных путей. Были подняты на ноги все родные, друзья и знакомые. У одного папиного знакомого Александра Борисовича Борухина нашелся «ход» к директору Военно-механического института. Видит Бог, как я не хотел идти в этот институт. Мне претило все, что связано с войной. Но выбора уже не было совсем никакого. Не до жиру, быть бы живу! Директор этого института Алексей Иванович Дыков (сначала я много лет никому об этом не рассказывал, а потом еще много лет не называл имени этого человека, не желая ему вредить, но пришло время, как говорится, «страна должна знать своих героев», этого человека давно нет в живых) за взятку в 600 (шестьсот) рублей (тогда это были немалые деньги) принял меня в институт. Думаю, что ничем особенным он не рисковал. По закону я имел право поступления в любой институт без экзаменов, а процент был соблюден. Насколько я помню, на всем курсе, а в институте было три факультета, было всего лишь два еврея — я и сын доцента института Аксельрода (ему, видимо, не могли отказать). Вот так я попал в институт.

Главное здание Военмеха, 1-я Красноармейская ул., д. 1 (фото: Гугл Мэпс)

Только оглядываясь назад, я понимаю, какое чудо случилось со мною. Ведь это было жуткое время. В лето моего поступления в институт в газетах практически ежедневно печатались антисемитские фельетоны. Не подумай, что поносили в этих фельетонах евреев, ни в коем случае. Все было в лучших советских традициях: предмет обсуждения даже не упоминался, просто рассказывали о Соломоне Абрамовиче Фихтенгольце или о других лицах с явными именами, отчествами и фамилиями, тон этих писаний был откровенно оскорбительным и издевательским. В предыдущие годы прошли убийство великого еврейского артиста Михоэлса, осуждение многих выдающихся еврейских писателей и поэтов и т. д. и т. п. Все чувствовали, как нагнетается атмосфера, было такое ощущение, какое бывает перед грозой — еще не слышны раскаты грома, но уже душно и темно. Много лет позднее, уже в годы перестройки, когда приоткрылись архивы, стало ясно, что готовилась акция по «окончательному» решению еврейского вопроса в Советском Союзе (кстати, термин этот взят из лексикона гитлеровской пропаганды) путем выселения евреев куда-то в Сибирь или на Дальний Восток с целью уничтожения по пути следования и на месте поселения. А пока я начал учиться в институте.

 

(Продолжение следует…)

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *