ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ (часть 58)

ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

(Маленькое отступление. В советских больницах хронически не хватало младшего медперсонала — медсестер и нянечек, поэтому родственники пациентов по мере возможности старались своим трудом возместить это. Независимо от всего этого, в послеоперационные и др. подобные отделения больниц вообще не пускали, но если удавалось «пробиться» и ты показывал, что пришел не охать и ахать около своего родственника, а всячески помогать персоналу, то тебя принимали.

Больница им. Пастера на Большая Монетная ул., Петроградская сторона (фото: Гугл мэпс)

Так, когда [дочка] Асюта, в возрасте 4 или 5 лет попала с аппендицитом в детскую больницу имени Л. Пастера, то первый раз я пробился к [ней] с трудом, но уже на следующий день меня приветливо встретили и пустили. После операции [она] лежала в 21-местной палате. Почему запомнил это? Да просто потому, что, приходя после работы к [ней], начинал с того, что опорожнял и вымывал 21 ночной горшок (каждый раз считал их, чтобы случайно не пропустить). Кормил с ложечки не только [ее], но и др. детишек. В первый день в палату «запустили» еще одну маму, но она весь вечер просидела около своего дитяти, и на следующий день ее уже не было!

Больница им. Мечникова (фото: Гугл мэпс)

Аналогичная ситуация была, когда Якову Рувимовичу* сделали операцию по поводу аденомы предстательной железы в больнице имени Мечникова (1-й медицинский институт). Мы с Рахилью Исаковной дежурили у него по очереди. Было это накануне Нового года. Тридцать первого декабря мы заспорили, кто останется у него дежурить в новогоднюю ночь. Мне переспорить свою тещу не удалось, она всегда была большим командиром, и поэтому она осталась на ночь, а утром 1 января я должен был приехать ей на смену. Когда я приехал, то узнал, что в урологическом послеоперационном отделении в эту новогоднюю ночь вообще не было штатной медсестры, а заведующий отделением упросил одну пациентку, подежурить в эту ночь. Рахиль Исаковна стала собираться домой, а Света (так звали эту медсестру), увидев это, взмолилась не бросать ее одну. Оказалось, что фактически они дежурили вдвоем. Рахиль-же Исаковна стала ее успокаивать: «Не волнуйся, Светочка! Вот приехал Миша, он все может и поможет тебе.» Я наотрез отказался от таких заданий. «Какое я имею право делать уколы другим больным? Одно дело, когда я делаю уколы и промываю поставленный катетер своему родственнику, а другое — делать то же самое другим больным.» Но моя теща — большой командир, и она прикрикнула на меня. Мол, если ты этого не сделаешь, то больные вообще останутся без уколов. Я сказал Свете, что, если я буду делать уколы, то меня посадят в тюрьму. На это она покачала головой, сказав, что нас посадят вместе, потому что она, хотя и является медсестрой по образованию, но работает лаборанткой в той же больнице в другом отделении. Так я работал в больнице целый день медсестрой. Началось с того, что Света набрала лекарство в шприц, передала его мне, попросив сделать укол пациенту-узбеку с золотыми зубами, которого она просто-напросто боится. Разумеется, я был в белом халате (который купил, потому что периодически надо было посещать того или иного родственника в больницах), но, когда шел к этому больному, то думал только о том, что ответить на его возможный вопрос о том, кто я такой. (Этот вопрос был весьма актуален, потому что в советских больницах в качестве медсестер работали практически в 100% случаев женщины.) Когда подошел к этому пациенту, он спросил меня, медработник-ли я. Что было делать? Я максимально решительным голосом сказал, что нет, но это не имеет никакого значения, он должен идти в палату и снимать штаны! Сейчас это вспоминается с улыбкой, но тогда я очень волновался. И не потому, что надо было делать укол (у меня это было отработано до автоматизма), а потому, что мне было совершенно неясно, как вообще правильно поступать в такой ситуации. Ведь, когда я наотрез отказался от участия в этой затее, то моя бравая теща сказала мне, что, если я сделаю уколы пациентам, то они вообще останутся без лечения. И это действительно было так!

В одно утро я в очередной раз промывал катетер, поставленный Якову Рувимовичу, когда в палату вошла только что заступившая на дежурство врач. Увидев, что я делаю, она резко спросила меня, кто я такой и что делаю. Я ответил ей, сказав, что ночью не было медсестры, а ведь катетер надо промывать, вот я и делал это, и успокоил ее, сказав, что делать это умею, иначе бы не стал это делать. Она молча покачала головой и вышла…)

_______

*Яков Рувимович — тесть автора воспоминаний, Рахиль Исаковна — жена Якова Рувимовича. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ (часть 57)

ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Израиль Осипович Перельцвайг во время войны (фото из семейного архива)

В следующую зиму папа поскользнулся на улице и упал лицом вниз, при этом он сильно ударился головой. К тому времени папа жил с Лорой, а в квартире мамы и папы жили Дима с Ирой.*

Когда папа не вернулся домой в соответствующее время, мы с Лорой стали его разыскивать и выяснили, что скорая помощь доставила его после падения в больницу Кировского района, в общее травмотологическое отделение. Теперь-то я знаю, что с ушибом головы скорая помощь не имела права везти его в травмотологическое отделение, а должна была доставить в нейрохирургическое отделение, но тогда мы этого не знали. Когда мы приехали в больницу, папа ходил по отделению и чувствовал себя в целом хорошо. Теперь-то я также знаю, что хорошее самочувствие после удара головы очень обманчиво и что, независимо от состояния, такой пациент должен несколько дней быть в покое (желательно — лежать). Здесь я сделаю небольшое отступление и расскажу то, что, как я считаю, должен знать каждый, потому что неправильные первоначальные действия в такой ситуации чреваты серьезными последствиями. Дай бог, чтобы не пришлось иметь дело с таким несчастным случаем, но уверен, что таким вещам надо учить всех!

Так вот, при ударе головы возможны три основных случая.

  1. Мозг, который плавает в окружающей его жидкости, при ударе смещается так, что в какой-то момент соприкасается с мозговой оболочкой. Это т. н. «сотрясение головного мозга», при котором возможны головокружение, тошнота и рвота, но не требуются никакие особые медицинские меры, а нужен или желателен лишь полный покой в течение нескольких дней (постельный режим).
  2. Мозг при ударе смещается так, что нарушается целостность кровеносного сосуда, начинается кровотечение. Это т. н. «ушиб головного мозга», при котором возможны те же внешние проявления, что и в случае 1, но, в отличие от случая 1, отсутствие полного покоя чревато более сильным и потому опасным кровотечением. Весь ужас в том, что в первые дни никаких тревожных симптомов может не быть, но сгустки вытекшей из сосудов крови сами выйти никуда не могут. В зависимости от ситуации (возраст, место кровотечения, размер сгустка крови и т. д.) возможно оперативное вмешательство или же попытки рассасывания сгустка крови медикаментозными средствами. Главное же — полный покой!
  3. Открытая черепно-мозговая травма. Про это писать не буду, и так ясно. Тем более, что нас это не коснулось.

Ведение папы как пациента с самого начала было неправильным. Он ходил в больнице, а на следующий день его выписали домой. Мы, будучи полными невеждами, радовались «благополучному» исходу травмы, но на следующий день папа спал и мы не могли его добудиться. Мы ведь не знали, что на 2–3–4 день сгусток крови начинает разлагаться, повышается температура и больной теряет сознание. «По цепочке» мы вышли на прекрасного специалиста доктора-невролога Романа Борисовича. Когда я позвонил ему и рассказал всё с просьбой приехать к нам и посмотреть папу, он сказал, что он, конечно, может приехать, но это бессмысленно, потому что у папы именно ушиб головного мозга, папа не спит, а потерял сознание, и его надо срочно везти в нейрохирургическое отделение больницы, что мы и сделали.

Поздно ночью папу привезли в больницу имени 25 Октября в Веселом поселке. Я был около папы. Когда папу переместили с носилок на кровать, то мне отдали домашнее одеяло, в которое он был закутан (ведь это было зимой), и сказали, что я свободен и могу ехать домой. Но я наотрез отказался покинуть папу, ведь я знал, что за уход в советских больницах, и сказал, что останусь до утра. На это мне возразили, что в нейрохирургическом отделении оставаться вообще нельзя и что об этом не может быть и речи. После соответствующих препирательств мне сказали, что это против правил, но не могут же они вызывать милицию… Я пробыл до утра, а утром приехала Лора, пробыла весь день, а на ночь приехал я. Вот так, сменяя друг друга, мы ухаживали за папой целый месяц, который он провел в больнице. Больше возражений против нашего пребывания в отделении не было, наверное, по той причине, что мы не только ухаживали за своим папой, делая все то, что, вообще-то, должны были делать медсестры и нянечки, но и за соседом папы по палате, у которого была аналогичная травма. В нас видели своих помощников. Недаром, когда папу выписывали из больницы, мы благодарили его врача, а он благодарил нас за то, что мы выходили его пациента…

Недели полторы папа был вообще без сознания, так как травма была тяжелой и к тому же с самого начала стратегия лечения была неправильной. Но в конце концов папу выписали в довольно приличном состоянии, а еще через месяц-два папа вернулся к исходному состоянию. К сожалению, при тяжелых травмах в преклонном возрасте нередко наблюдается последующее бурное развитие склероза (наверное, это соответствующая защитная реакция организма). С этим нам справиться уже не удавалось… Третьего июля 1991 г. папы не стало.

_________

*Лора — сестра автора этих воспоминаний, Дима — ее сын, а Ира — его жена. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ (часть 56)

ГЛАВА 9. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ МАМЫ И ПАПЫ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Родители: Мина Самуиловна и Израиль Осипович Перельцвайг (фото из семейного архива)

Когда я был маленьким, потом учился в школе и в институте, работал молодым инженером, то как-то не задумывался над тем, что все в мире имеет начало и конец. Казалось, что мама и папа вечно будут со мной, тем более, что и мама, и папа были очень активными людьми, всю свою жизнь много работали, у них было много интересов. Например, папа свободно читал на иврите и идише, когда-то (в 20-х годах) даже работал в издательстве газеты «Правда Востока» в Ташкенте. Даже сохранилась почетная грамота, которую он получил в то время за подписью председателя Совнаркома (Совета Народных Комиссаров) Узбекистана Файзуллы Ходжаева. (Судьба этого человека была трагичной. В 1937 г. он был в числе обвиняемых на процессе Бухарина, Рыкова, Томского, Крестинского и др. и был расстрелян.) Помню, как уже в весьма преклонном возрасте папа читал Шолом-Алейхема в подлиннике (у нас было полное собрание его сочинений на идише). Мама была большой любительницей сбора грибов и регулярно ездила со мною в долгие лесные походы.

Мина Самуиловна Перельцвайг (в девичестве: Вихман) (фото из семейного архива)

Осенью 1983 г. мы с мамой поехали на Карельский перешеек по грибы. Обычно мама всегда сама носила свою корзину с грибами, но тут, когда мы уже отправились в обратный путь из леса на ж.–д. станцию, я увидел, что маме трудно нести корзину, и обратился с предложением помочь (моя корзина была в рюкзаке за плечами). И впервые мама разрешила мне взять ее корзину. Мне и в голову не пришло, что мама тяжело больна. Думал, что просто начинает сказываться возраст (маме в это время было 69 лет). А ведь это было уже начало ее страшной болезни. Зимой 1983–84 гг. выяснилось, что у мамы рак. По рекомендации Дани* (ее двоюродного брата) мы попали к Даниилу Рафаиловичу, опытнейшему врачу-хирургу в Городском онкологическом диспансере и больнице на Каменном острове. Мама прошла курс химиотерапии, начало было результативном, опухоль уменьшилась, и врач говорил, что скоро ее можно будет прооперировать. Однако в августе самочувствие мамы ухудшилось. Когда мы попали к ее лечащему врачу, он сказал (я помню эти его слова), что «здание, которое мы строили, обрушилось»… Так начался последний страшный этап, когда сделать уже нельзя было ничего, оставалось лишь по возможности снимать боли с помощью наркотиков. Одиннадцатого декабря 1984 г. мамы не стало. Мама была дома в своей квартире в Ульянке на проспекте Суслова, и мы с Лорой были около мамы. Я сам делал ей уколы.

Рахиль-Леа (Роза Михайловна) Симановская, в девичестве Ляндрес, сестра Аси Михайловны (фото из семейного архива)

Даня был близок всей нашей семье и очень любил свою двоюродную сестру. Хотя он сам был врачом и, возможно, лучше всех нас понимал происходящее, но и для него это было страшным ударом. Через 8 дней его не стало. Так эти две страшные даты и соседствуют друг с другом…

________

*Даня — Даниил Зиновьевич Симановский, сын Рахиль-Леи (Розы) Ляндрес, по мужу Симановской, сестры Аси Михайловны (бабушки автора). (Примечание Аси Перельцвайг)

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы) (часть 55)

ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Переименование Ленинграда в Санкт-Петербург

В период перестройки (приблизительно в 1986–1988 гг.), когда наконец-то стала приоткрываться правда о Ленине, в прессе, по радио и телевидению стал обсуждаться вопрос о переименовании Ленинграда. Были разные предложения: от возвращения первоначального названия города до новых имен вроде Невограда и т. д. и т. п. У вас может возникнуть вопрос о том, а причем тут я и почему в моих записках уделено место этому вопросу. Дело в том, что (разумеется, косвенно, а не потому, что я каким-то образом «высунулся») я тоже принял участие в этом обсуждении. Дело было так. По возвращении с работы мы обедали на кухне. В это время по радио передавали обсуждение вопроса о переименовании города. В конце передачи было предложено позвонить в студию и высказаться, что я и сделал. В самом начале корреспондентка спросила меня, не буду ли я возражать, если мой разговор с ней будет записан. Конечно, я не возражал. Сказал я кратко. Когда рождается ребенок, то право дать ему имя имеют лишь мама и папа, но никак никто другой. Так и с именем нашего города. Он был построен Петром I, он и дал ему имя «Санкт-Петербург». Меня мама и папа назвали Мишей. Нравится это кому-либо или не нравится, но изменить это имя они не имеют права. Так и с именем нашего города. Позвонил и забыл.

Примерно через неделю утром, поднимаясь по лестнице на работу, встретил сотрудника из другого отдела, он спросил меня, выступал ли я по радио. Я чистосердечно ответил «нет». А он сказал, что сам слышал, как назвали мое имя и фамилию. И другие тоже говорили мне это. И тут я вспомнил о звонке на радио… Так что и я приложил руку к возвращению Ленинграду его исконного имени!

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы) (часть 54)

ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Работа в полиграфической промышленности

Вот так я оказался без работы и без перспектив на трудоустройство. Прошел месяц, и как-то мне позвонил мой многолетний хороший знакомый Игорь Елимелех по делам нашего семинара по пневматике и гидравлике в Доме техники (мы им руководили вместе уже много лет). Он заведовал лабораторией пневматики в Конструкторско-технологическом бюро (КТБ) полиграфической промышленности. Поговорили о семинарских делах, а потом он задает «дежурный» вопрос о моих делах. Услышав мой ответ, что я уже безработный, и рассказ о том, как и почему это произошло, он тут же отругал меня, почему я не позвонил ему, и предложил идти к ним работать. Я договорился, что лето отгуляю, а с сентября выйду к ним. У них в лаборатории я отработал пять лет, до самого отъезда из страны в 1993 г.

Я и сейчас, живя в Америке, более или менее регулярно поддерживаю контакты с моими коллегами и друзьями в КТБ: Игорем Моисеевичем Елимелехом, Марком Давыдовичем Бриллиантом и другими. Марк более или менее регулярно приезжает в США, где у него живут дочь и сын (мне кажется, в Бостоне и Нью-Йорке). Иногда он бывает в Сан-Франциско, и тогда мы видимся.

Хочется рассказать о нескольких эпизодах этих пяти лет работы в полиграфии.

Дело в том, что, когда я пришел в КТБ, а это был 1988 г., чисто полиграфических работ у нас было относительно мало. Ни у кого не было денег на новые разработки. Чтобы «прокормиться», надо было изыскивать самим работы, в том числе и «на стороне». Так получилось, что мы стали сами искать работы повсюду. Так, мы выполнили работу для хлебо-булочного завода на Лиговском проспекте. На этом заводе был кондитерский цех, в котором делали пирожные и торты. Сливочный крем изготавливался из сливочного масла. Масло должно было быть высшего качества, и советское масло совершенно не годилось, поэтому они использовали масло привозное, например, из Новой Зеландии. Масло поступало в виде параллелепипедов весом около 20 килограмм. Такой огромный кусок сбить было невозможно, разогревать же масло тоже было нельзя. Его выдерживали при комнатной температуре или в холодильнике, а потом мучительно разрезали на бруски размером приблизительно 10 x 10 x 40 сантиметров. Мы предложили сделать гидравлический пресс, который мог бы разрезать замороженный «кирпич» масла. Поскольку некоторые гидравлические узлы находились над маслом, надо было придумать такую конструкцию, чтобы ни при каких обстоятельствах на масло не могло попасть ни одной капли машинного масла из гидравлической системы. И мы такое придумали. Установку для разрезки масла изготовили и запустили в производство. В цеху все были очень довольны. В последний день мы подписали акт сдачи в эксплуатацию и уже собирались уходить, как появилась начальница цеха и повела нас к себе в кабинет. Мы не понимали, в чем дело, а она ушла, велев нам сидеть и никуда не уходить. И тут к ней в кабинет принесли чай и кофе и стали приносить на подносах только что изготовленные пирожные. Таких пирожных я никогда не ел ни до этого, ни после. Они были такими свежими, еще чуть теплыми. В магазинах таких пирожных не может быть по определению. Мы обжирались, а они всё носили и носили. И благодарили нас за хорошую работу…

Второй памятный эпизод был связан с полиграфией. КТБ входило в состав объединения «Печатный двор». Как-то мне позвонил главный инженер «Печатного двора» Барабанов (к сожалению, я забыл его имя и отчество), рассказал, что к нему обратился за помощью главный инженер типографии Петрозаводского обкома партии, и спросил, не смогу ли я съездить к ним, чтобы помочь им разобраться с возникшей проблемой. Я, естественно, согласился. Приехал в Петрозаводск в воскресенье, с тем чтобы иметь впереди целую рабочую неделю. Как оказалось, это была огромная типография, в которой печатались газеты и книги. В этой типографии уже в течение нескольких лет работала немецкая автоматическая линия, на которой изготавливались книги в мягкой обложке. На эту линию подавались заранее изготовленные 16-страничные части книг и обложки, а выходили с этой линии готовые книги. Линия работала очень быстро, не помню уж точно, но, кажется, каждую секунду выдавалась готовая книга. Всё работало отлично, но в определенный момент цикла работы происходил гидравлический удар, при котором вздрагивали трубки гидросистемы и вся линия в целом. Однажды штуцер присоединения одной из трубок разрушился. В мастерской типографии изготовили аналогичный штуцер, но он проработал считанные дни и разрушился. Короче говоря, восстановить нормальную работу линии им не удавалось. Можно легко представить себе потери цеха и типографии при простое линии, раз она работает с таким высоким темпом. Как это обычно бывает с импортным оборудованием, у них не было полного пакета документации. Поэтому разбираться было довольно трудно. Весь понедельник я наблюдал работу линии, изучал те документы, которые удалось найти (гидравлическую и электронную схему). Во вторник утром мне уже стало ясно, в чем причина гидроудара, вызывающего разрушение штуцера. Это позволило наметить пути действий как в отношении гидравлики, так и электроники. Я сделал чертеж штуцера (когда выяснил, что они при изготовлении не учли важный момент) и отдал его в изготовление. А вокруг меня постоянно крутился народ, смотрели, что я делаю, и на их лицах было явно видно их недоверие. Всех это очень интересовало по той простой причине, что их зарплата непосредственно зависела от выпуска книг цехом. В среду установил новый штуцер и внес изменения в схему электронного управления. В четверг запустили линию. Все работало отлично и мягко, никаких гидроударов уже не было. Поэтому можно было надеяться, что больше простоев по этой причине не будет. В принципе я уже мог возвращаться домой, но я все же решил остаться на пятницу, чтобы еще понаблюдать работу в течение целой смены. Всё было нормально. В конце рабочего дня я уже собирался уходить, как ко мне подошел начальник цеха и сказал, что он мне дарит пачку только что выпущенных новых книг. В Америке книгой никого не удивишь, а в Союзе в то время книги достать было трудно, и поэтому хорошие книги были на вес золота. Начальник цеха сам вынес мне книги через проходную. Расстались мы очень тепло. А еще днем ко мне подошел главный инженер и спросил, в какой гостинице и каком номере я остановился. Я удивился его вопросу, но он объяснил, что хочет после работы заехать ко мне с подарком. Опять книги, притом одна интереснее другой! По райкинскому принципу «кто что охраняет, тот то имеет»! Советские времена: просто заплатить они не могли, а расплатиться продукцией — это пожалуйста! Главный механик типографии оказался очень приятным человеком, и уже после возвращения в Ленинград он неоднократно звонил мне, если возникали какие-либо вопросы, связанные с гидравликой. К счастью, на этой линии больше никаких отказов не было…

Вообще, работая в полиграфии, узнал много интересного и нового для себя. В те времена книги были большим дефицитом. Западные специалисты по полиграфии понять это никак не могли. Когда примерно в то время в Ленинграде на «Печатном дворе» гостила делегация западных полиграфистов, то им похвастались, как у нас дефицитны хорошие книги. На это услышали восклицание: «Как, у Вас нет бумаги, чтобы печатать деньги?».

Аналогичная ситуация была и с кино. Когда гостившим западным кинопрокатчикам похвастались тем, что в СССР практически 100%-ная загрузка кинотеатров, то в ответ услышали: «Получается, что к Вам приходит человек с рублем в руке, а Вы его не берете!».

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы) (часть 53)

ГЛАВА 7. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1971–1988 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Работа в танковой промышленности

Вы, наверно, обратили внимание на то, каким восторженным тоном я писал о своей работе в институте в первое десятилетие. К сожалению, на свете нет ничего вечного. Обстановка в институте становилась год от года все хуже и хуже. Сменилось (и не раз) руководство института, руководство отдела. С загниванием советской системы в целом параллельно шел процесс загнивания института. Не буду рассказывать об этом подробно. Все это не так уж и интересно. Но рассказать, как я ушел из института, ушел в одночасье, ушел в полную неизвестность (не забывай, что я еврей, найти другую работу по специальности было бы очень трудно, может быть, вообще невозможно), я должен. Вспоминать все это мало приятно, хотя с течением времени острота восприятия значительно смягчилась.

Извините, что мне придется упоминать какие-то технические подробности, но без этого будет непонятным все остальное.

Техника сухопутных войск ВС СССР, 1981 г. (фото: Википедия)

Примерно в 1984–85 годах в институте был начат крупный проект. На одном из заводов нашей отрасли намечалось создать огромный, почти полностью автоматизированный цех по изготовлению корпусов танков. Это был период, когда страна все больше и больше вкладывала в производство военной техники, а полки магазинов пустели. Вы видели танки (хотя бы на картинках или в кино) и представляете себе, что это за махина — корпус танка, сваренный из толстой броневой стали (чтобы его не могли пробить пули и даже снаряды). Поскольку модели танков меняются, то изменяются размеры их корпусов, а производственное оборудование должно было быть в максимально возможной степени универсальным, переналаживаемым. Поэтому было решено для выполнения всей механической обработки (фрезерования, строгания, сверления и т. п.) корпус танка устанавливать на так называемый «спутник» и закреплять на нем, а спутник с корпусом перемещался бы по всей производственной линии. Спутник был как бы «лошадкой», а установленный на нем корпус — «всадником». В отдельных местах спутник перемещался по роликам (катился по ним), а в других местах конструктора-механики решили применить так называемую «воздушную подушку». Что это такое? Представьте себе большую толстую плоскую плиту, лежащую на плоском же полу. Если в центральной части этой плиты под плиту начать нагнетать сжатый воздух, то он будет протекать по микрозазорам между плитой и полом, которые имеются в связи с не абсолютной ровностью этих поверхностей. Давление сжатого воздуха в зазоре между плитой и полом создает подъемную силу, под действием которой плита как бы «всплывает», зазор увеличивается. Величина этого зазора зависит от расхода сжатого воздуха, подаваемого под плиту. Чем больше подается воздуха, тем выше всплывает плита. Необходимая высота всплытия определяется, главным образом, величиной неровностей поверхности пола, так чтобы плита опиралась бы лишь на воздушную подушку, но ни в коем случае не задевала бы пол. В этом случае практически отсутствует трение, и плиту-спутник с установленной башней можно перемещать, прилагая весьма незначительное усилие.

На первый взгляд, может показаться, что это — прекрасное техническое решение, тем более, что имелся немалый опыт применения так называемой «воздушной подушки» в технике вообще и нами, в частности. Однако то, что уже использовалось, было выполнено в значительно меньшем масштабе, как по массе перемещаемого груза и размерам поверхности, под которую нагнетался сжатый воздух, так и по величине неровностей поверхности, по которой перемещалась плита «на воздушной подушке». В известных случаях металлическая плита перемещалась по металлической же поверхности, поэтому для отрыва от опорной поверхности достаточно было, чтобы плита всплыла всего на долю миллиметра. В данном случае, с одной стороны, была во много раз большей масса поверхность поднимаемого груза, с другой стороны, величина необходимого подъема при «всплытии». Вследствие этого требовалось подавать под плиту огромное количество сжатого воздуха. А это могло иметь весьма «плачевные» последствия для реализации этой идеи (отмечу лишь главное): во-первых, такой расход сжатого воздуха не смогла бы обеспечить компрессорная станция даже крупного машиностроительного завода и потребовалось бы построить специальную компрессорную станцию большой мощности; во-вторых, подача такого огромного количества сжатого воздуха в зазор между плитой и полом цеха завода подняла бы тучи пыли и мусора с пола в воздух и вызвала бы недопустимое запыление всего цеха; в-третьих, подача такого количества сжатого воздуха в зазор между плитой и полом, т. е. в цех повысило бы давление воздуха в цехе по сравнению с давлением в окружающей цех атмосфере, а воздействие давления воздуха в цехе на крышу большой площади создало бы такую силу, что эту крышу бы просто сняло, как ветер снимает шляпу с головы.

Короче говоря, идея, несмотря на свою внешнюю привлекательность, была просто-напросто завиральной.

Я, как мог, старался объяснить это конструкторам-разработчикам оборудования, но они уперлись как бараны. Когда у человека не хватает знаний, то он часто легкомысленно считает, что все очень просто и не осознает трудностей и проблем. В это время я случайно встретил на улице своего однокашника по школе Юру Кудрявцева. Он, оказалось, работал заместителем главного инженера в Ленинградском филиале НИИ авиационной промышленности, и они тоже занимались проблемой создания воздушной подушки для перемещения больших грузов. Я договорился с ним о встрече у них в институте для получения консультации по этому вопросу. Специалисты этого института в один голос согласились с моими доводами и посоветовали встретиться со специалистами их головного (московского) института. Я специально вытащил нашего начальника отдела в Ленинградский филиал, а потом и в головной институт в Москве, чтобы он лично услышал все это и поддержал меня. Но он был человеком никчемным, боялся перечить институтскому начальству и потому всюду молчал.

А время шло, и неумолимо приближался срок завершения проекта. Поскольку к моему мнению (подкрепленному консультациями в уважаемых организациях) не прислушивались, то забирались все дальше и дальше в тот тупик, выхода из которого просто не было.

Наконец, было собрано техническое совещание у главного инженера института по обсуждению хода и состояния работ по этому проекту. Конструктора-разработчики доложили, что у них все в порядке, вот только М. И. П. их держит, поскольку не хочет подкрепить их разработки схемами пневматики и т. п. Мне задается вопрос об этом. Я еще раз все подробно разъясняю и говорю, что то, что предлагается разработчиками, является «ненаучной фантастикой», рассказываю о консультациях в авиапромышленности, подтверждающих наш подход. (Начальник моего отдела молчит, «как рыба об лед».) Так как срок завершения проекта уже совсем близок и очень похоже на его срыв, за что могут быть серьезные неприятности от министерства, все начинают нервничать и пытаются уговорить меня все-таки пойти на этот вариант. Я прекрасно понимаю, что если я поддамся, то потом (когда-то ведь придет момент, когда надо будет кому-то отвечать за этот бред) все «умоют руки», сказав, что они мол не специалисты, а я ведь согласился… Поэтому я стою на своем. И тогда, видя, что меня с моей твердой позиции не сбить, главный инженер задает мне такой вопрос: «Так это что — саботаж?». Все, понимая, что я прав, все-таки молчат. Я молчу тоже, потому что считаю ниже своего достоинства оправдываться перед этими людишками. Но решение мое уже принято, и на следующее утро я подаю заявление об уходе по собственному желанию. К этому моменту я отработал в институте около 30 лет (без трех месяцев). Я отчетливо понимаю, что инженерной работы мне больше не найти, но иначе поступить я тоже не мог.

Начинаются уговоры. Начальники отделов, начальник отделения уговаривают меня не уходить, но я уже решил, потому что, останься я, меня заставят делать то, что не только противоречит моим инженерным знаниям и моему опыту, но потом еще и обвинят во всех грехах… Захожу к секретарю директора за подписанным заявлением, но она мне сообщает, что директор хочет видеть меня. Однако я уже «закусил удила» и говорю ей в ответ, что директор не имеет права не подписывать мое заявление и что я зайду за ним в конце рабочего дня.

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 6. СЕМЬЯ (часть 52)

ГЛАВА 6. СЕМЬЯ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Новая квартира на Гражданке

Вид на д. 5 по улице академика Байкова, в глубине двора. Наша квартира (№49) угловая на последнем этаже. (фото: Гугл мэпс)

Жили мы вдвоем (а потом и втроем) в маленькой комнатке площадью около 7‑8 квадратных метров. Но нам страшно повезло. Весной 1975 года институту, в котором я работал, выделили несколько кооперативных квартир, и одна из этих квартир была дана мне. Дом строился быстро, и уже 8 августа 1975 года я получил ключи от квартиры […]. Мне было очень нетрудно запомнить эту дату, ведь в этот день мне исполнилось ровно 40 лет. Я перевез в эту квартиру свои инструменты, привез различные строительные материалы, и начал работы по приданию квартире вида, пригодного для жилья. Привез туда и раскладушку, так что смог иногда оставаться там ночевать. Зимой 1975–76 годов мы постепенно перебрались в новую квартиру. [Асе] к тому времени было уже три с половиной года. Я еще долго после того, как мы переехали в новую квартиру, обустраивал ее, делал хорошие полки в стенных шкафах, покрыл паркетом бетонную ступеньку перед выходом на балкон и т. д. и т. п. Главным делом было достать соответствующие строительные материалы (древесно-стружечные плиты, деревянные рейки и др.). При этом бывали ситуации, когда ярко проявлялись характерные особенности советского строя. Так, однажды утром в субботу я отправился на находящуюся в нескольких трамвайных остановках от нас стройку. Работы там заканчивались, а я знал, что после стройки остаются валяться деревянные рейки и др. пригодные для использования дома строительные материалы. Так и было: невдалеке от уже почти построенного жилого дома лежала большая куча реек. Это была именно куча, потому что так выглядело бы содержимое спичечного коробка, если его перевернуть над столом. При этом большинство реек были заляпаны строительным раствором, который можно было дома отскрести. Я обратился к одному из строителей, вышедшему из строительного домика на колесах, с вопросом о том, можно ли взять несколько реек из этой кучи. Ответ был положительный «Все равно будем сжигать!». Я отобрал несколько реек, отложил их в сторону и стал связывать. В этот момент из домика вышел какой-то по виду начальник и спросил меня, что я здесь делаю. Я ответил, что мне разрешили взять несколько реек. Но мне было велено положить их обратно и уходить. На это я сказал, что ведь их собираются сжигать. Ответ был таков: «Да, действительно, мы будем все это сжигать, но брать нельзя…». Характерный пример советской системы в действии!

Первые годы, до тех пор пока [Ася] не ходила в школу, мы [ее] видели редко, в основном по выходным дням, так как [она] жила у бабушки и дедушки на Новочеркасском проспекте. Ведь мы оба работали, здесь днем некому было быть с [ней], а с детским садом [она] не дружила. Повышенная чувствительность к разным вирусам и микробам не позволяла [ей] ходить, как многие другие дети, в детский сад. Стоило [ей] появиться в детском саду, как [она] вскоре заболевала. Обычно период посещения детского сада длился один–два дня, [ее] личный рекорд составлял три дня. После этого [ее] долго лечили, полностью вылечивали, до такого состояния, что зимой или ранней весной во время гуляния [она] могла уже кувыркаться в снегу и приходить домой совершенно мокрая, но стоило [ей] появиться в детском саду, как [она] сразу же заболевала снова. Ведь в группе обязательно кто-нибудь из детей бывал простужен, кашлял и чихал. А [ей] много не надо было…

Когда же подошел момент поступления в школу (это было в 1979 году), то [Ася], наконец, полностью перебралась к нам. Мы долго ломали голову над вопросом, как же нам все организовать. Дело в том, что во всем нашем квартале (между Тихорецким и Светлановским проспектами и улицей Академика Байкова) было всего несколько домов, днем было пустынно, и потому страшно было бы оставлять [ее] одну, чтобы [она] сама ходила в школу, расположенную в другом конце квартала. Сначала мама перешла на половинный режим работы в НИИДС (НИИ дальней связи, который мы дома переименовали в НИИ домашних сырников), но вскоре мы поняли, что это не имело смысла, так как к четырем рабочим часам добавлялось примерно 2 часа на дорогу туда и обратно, в результате рабочий день мамы укорачивался ненадолго, а зарплата сокращалась вдвое (и отпуск тоже). В конце концов было решено перейти на работу бухгалтером в жилищно-строительном кооперативе (ЖСК). Появляться там надо было один раз в неделю вечером, а основная работа была дома. Иногда надо было съездить в банк, но эти поездки приходились на дневное время, когда [Ася] была в школе, так что все устроилось самым лучшим образом. Правда, пришлось осваивать новую специальность, но мама довольно быстро во всем разобралась. Во многом ей помогла Циля Григорьевна, которая к тому времени уже долго сама работала бухгалтером в ЖСК, в возникающих вопросах мы нередко разбирались сами. Я, конечно, бухгалтерию не знал и сейчас не знаю, но помогал простой, как говорят, «рабоче-крестьянский» здравый смысл. Помню, как-то маме сказали, что при подготовке годового баланса надо такие-то цифры сложить, а такие-то вычесть (при этом оперировали такими непонятными для нас словами как «сальдо», «дебет» и др.). Мама все рекомендуемое тщательно выполнила, но «баланс не сошелся», то есть оставалось какое-то расхождение. Мама несколько раз все пересчитывала, но результат от этого не менялся. Мы стали разбираться сами. При этом я нашел ошибку: в одном месте какие-то расходы или поступления были отнесены, по моему мнению, не на ту статью. Я сказал об этом маме, но она возразила, что она сделала точно так, как ей рекомендовали, и показала свои записи. Да, все было именно так, но я чувствовал, что по здравому смыслу должно было быть иначе. Мне стоило немалых трудов уговорить маму сделать по-моему. В конце концов она решила попробовать, и… чудо!.. все сошлось!

Вид на лесопарк Сосновка, Тихорецкий пр. (фото: Гугл мэпс)

Место, где мы жили, было около парка Сосновка. Фактически это был настоящий лес. Хорошо помню, как в первые годы, когда еще не был застроен весь квартал, в этом лесу мы […] собирали грибы (даже белые). Зимой я [Асю] возил на санках, потом мы стали вместе кататься на лыжах. Как это было здорово, ведь лыжи можно было надевать прямо около нашей парадной, так в лыжах переходить через Тихорецкий проспект и идти в Сосновку. Однажды, когда [Ася] была еще совсем маленькой (было [ей] тогда годика три), мы пошли гулять с санками в Сосновку. Во время прогулки к [ней] подошел огромный сенбернар, ростом с [нее]. Это очень добродушные собаки. Ему хотелось поиграть с [ней], но [Ася] никак не реагировала на его «подходы». Тогда он слегка ткнул [ее] носом в шубу. [Она], конечно, упала на спину. Слава Богу, не испугалась!*

Если вы еще помните начало моего рассказа, мы с мамой, папой и Лорой все вместе жили в одной большой комнате на Загородном проспекте у Пяти углов. На Гражданке мы втроем жили уже в 4-комнатной квартире: одна большая комната была гостиной, отдельные спальни были у нас с мамой и у [Аси], четвертая (самая маленькая комната, площадью всего около 7 кв. метров) служила мне кабинетом для работы. Так вот, когда [Ася] пошла в школу, то выдала «заявление» о том, что теперь тебе нужна еще одна комната, так чтобы была спальня и отдельная комната для занятий…

Нам очень повезло с соседями по лестничной площадке […]: Богуславскими (Сашей, Валей и их сыновьями Костей и Димой) и Вавиловыми (Витей, Галей и их дочками Катей и Надей). Мы были очень дружны, всегда помогали друг другу во всем. Достаточно сказать, что даже теперь, после того как мы уехали так далеко, что даже теряются связи с родственниками, с нашими соседями мы связи не теряем. Иногда переписываемся и звоним им по телефону. Все они такие же трудяги, как и мы, честные и высокопорядочные люди. […] С большой горечью восприняли мы сообщение о болезни и смерти Саши Богуславского.

_______

*На самом деле, еще как испугалась и боюсь больших собак до сих пор, даже самых доброжелательных. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 6. СЕМЬЯ (часть 51)

ГЛАВА 6. СЕМЬЯ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Знакомство и жизнь на Новочеркасском проспекте

Фрида Яковлевна Перельцвайг (фото из семейного архива)

До сих пор я рассказывал о событиях моей жизни, связанных то с учебой, то с работой, то с дальнейшей учебой. Пришло время рассказать о том, как я познакомился с [Фридой]. Было это на свадьбе моего двоюродного брата Жени Вихмана, которая состоялась в ресторане «Москва» в апреле 1971 года. Фрида мне очень понравилась, но я считал, что не мог подойти к ней и представиться, так как она была приглашена Витей Вихманом.* Наша вторая встреча с Фридой состоялась приблизительно через месяц на дне рождения у Вити Вихмана, то есть 10 мая 1971 года. Мое мнение о Фриде подтвердилось, но я ничего не мог поделать. Кстати, вскоре Фрида закончила Ленинградский институт точной механики и оптики.

Приблизительно еще через месяц я случайно узнал, что Вите Фрида не очень-то и нравится. Во всяком случае, он вовсе не собирался связывать с ней свою жизнь. И тут я, в общем человек довольно нерешительный, набрался храбрости и позвонил Вите. Я задал ему вопрос «в лоб» и получил благоприятный для меня ответ. После этого я с чистым сердцем мог звонить Фриде и назначать встречу.

Все лето мы с ней встречались, гуляли, ходили на концерты и в театры. В частности, я хорошо запомнил, что именно этим летом мы с Фридой были на нескольких концертах Дюка Эллингтона, который в тот год приехал в Ленинград на гастроли (это был его первый и единственный приезд в СССР). Мне с большим трудом удалось тогда достать билеты на несколько его концертов.

Во время медового месяца в Сухуми, октябрь 1971 г. (фото из семейного архива)

К концу лета нам обоим показалось, что мы уже достаточно хорошо знаем друг друга и настолько подходим друг другу, что можем связать наши жизни. Вот мы и подали заявление во Дворец бракосочетания на набережной Невы. Восьмого октября состоялась торжественная регистрация нашего брака. […]

Мы оба не хотели пышной свадьбы, соглашаясь с Ромой Пугачом в том, что это праздник для двоих. Поэтому на следующее же утро мы улетели в отпуск в Сухуми.

До конца 1975 года мы жили в квартире Якова Рувимовича и Рахили Исаковны на Новочеркасском проспекте.** Маленькое отступление в связи с названием этого проспекта. В Ленинграде этот проспект относительно новый, он появился лишь в советское время и сразу получил название Новочеркасского. Приблизительно в конце 70-х или в начале 80-х годов его переименовали в Красногвардейский. Так вот, после падения Советской власти началась эпоха торопливых переименований названий улиц (как будто это было главным, что определяло жизнь людей). При этом были случаи возвращения дореволюционных исконных названий, но было немало и смешных примеров переименований. Одним из таких примеров и было возвращение Красногвардейскому проспекту его предыдущего названия — Новочеркасский. Авторы этого переименования не знали, что первоначальное название проспекту было дано в память о Новочеркасском полке, который одним из первых стал на сторону молодой Советской власти во время Октябрьской революции. Вот такие «пирожки с котятками»! Другой не менее смешной пример: как только Украина объявила о своей самостоятельности и независимости от России, самым первым делом она «ушла» от московского времени (так украинские националисты не любили Россию и все связанное с ней). И что же получилось в результате? Уйдя от московского времени, они «вляпались» в израильское […]!

Жили мы очень дружно, я имею в виду не только нас с Фридой, но и своих тестя и тещу. К сожалению, Фрида никогда не была близка и не дружила со своей мамой. При этом иногда бывала смешная ситуация, когда она жаловалась мне на свою маму. К счастью, у меня хватило ума не поддерживать ее в этом и советовать решать возникающие с мамой разногласия самой, без моего участия. Ведь я понимал, что, независимо от того, кто из них был прав или виноват в той или иной ситуации, они между собой в конце концов помирятся, а я, если попытаюсь поддержать Фриду против ее мамы, стану врагом Рахили Исаковны, чего я не хотел, так как уважал и любил ее, кроме того, я был ей и Якову Рувимовичу очень благодарен за ту неоценимую помощь, которую они оказывали нам в тот трудный период, когда Ася была маленькой, а мы оба работали. У меня и до сих пор сохранилось самое теплое чувство по отношению к Рахили Исаковне. Я не знаю, кто из них обеих (мама или дочка) виноват в том, что их отношения не сложились такими, какими им было бы положено быть, возможно, что вину они должны разделить между собой, но я знаю одно: в такой ситуации дочка должна сделать первый шаг навстречу маме. Я неоднократно говорил Фриде буквально следующее: «Фрида! Если тебе не нравится муж, найди себе другого мужа. Если тебе не нравится дочка, роди себе другую дочку. Но если тебе не нравится мама, тут ничего сделать нельзя. Мама у человека одна!». С сожалением должен констатировать, что все мои подобные призывы, да еще в течение многих лет, оказались тщетными и безрезультатными. Отношения Фриды с мамой так и не наладились, если не сказать, что ухудшились…

________

*Виктор и Евгений Вихманы — родные братья, дети Оси Вихмана, младшего брата Мины Самуиловны Вихман (в замужестве Перельцвайг), мамы автора. (Примечание Аси Перельцвайг)

**Яков Рувимович и Рахильи Исаковна — родители Фриды. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 50)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Французский, английский языки и реферирование

В школе и в институте я учил французский язык. Учил старательно, получал пятерки, но, честно говоря, занимался им без души, так как считал, что инженеру он совсем не нужен. Да и вообще отношение к изучению иностранного языка как в школе, так и в институте было безразличным, примерно таким же, как к изучению марксизма-ленинизма, — учить, конечно, надо, но вот вопрос — зачем… Ведь, действительно, контактов с заграницей тогда совсем не было, более того, они прямо запрещались. (Помню, когда меня командировали в Москву на международную выставку «Автоматизация-68», то мне было дано прямое указание не вступать ни в какие контакты с иностранцами. Полный бред! Институт оплатил мою командировку, чтобы я узнал что-то новое и полезное для моей работы, и при этом запретил задавать какие-либо вопросы. Такова была советская действительность!) Мое отношение к изучению французского языка было одной из ошибок моей жизни. Если бы я по-настоящему выучил французский язык, то это было бы здорово. Но — не выучил!

Когда я учился уже на 5-м курсе института (а изучение французского языка закончилось на 3-м курсе), то мне, можно сказать, подвернулась замечательная возможность изучить английский язык. У соседки по нашей лестнице в доме на Загородном проспекте, жившей этажом выше, была сестра, которая была замужем за американцем, точнее, бывшим американцем, а до того бывшим российским гражданином. Он-то и стал учить меня английскому языку. Несколько слов об удивительной истории Моисея Семеновича (так звали моего учителя). Его родители то ли перед революцией, то ли сразу после нее сделали шаг в правильном направлении и эмигрировали в США. Моисей Семенович был тогда маленьким мальчиком. Став молодым человеком, он увлекся социалистическими идеями, вступил в американскую коммунистическую партию, а в 30-х годах поехал в Советский Союз помогать строить социализм. Насколько сильны были его убеждения, говорит тот факт, что, уезжая, он бросил всех родных. Во время Отечественной войны он воевал, на фронте потерял руку. После войны он никуда не мог устроиться работать: мало того, что еврей, так еще и американец! Поскольку он имел инвалидность, его не могли назвать тунеядцем и выселить из Ленинграда. Жена его работала научным работником (она была биологом, занималась птицами, в частности, гагарами), а Моисей Семенович стал давать частные уроки. Он был очень образованным человеком, прекрасно владел русским (на котором говорили у них в семье), английским, немецким, идишем и ивритом. Учителем он был замечательным. Надо сказать, что он работал не только за деньги. Когда мои мама и папа обратились к нему с просьбой научить меня английскому языку, то он сказал, что будет это делать при условии, что я буду работать так напряженно и много, как он будет требовать. «Потому что я хочу видеть результаты своей работы», — добавил он. Мы занимались два раза в неделю, но я еле успевал выполнить все заданное. Всего мои занятия длились год с небольшим. Потом я начал работать, вскоре попал по скорой помощи в больницу с камушком в почке (кстати, именно тогда в больнице я познакомился с Володей Дрейденом), после чего должен был срочно поехать в санаторий в Трускавце (Западная Украина), и занятия как-то сами собой прервались. За такой сравнительно короткий срок я не только почувствовал вкус этого языка, но уже весьма прилично говорил, выучил много стихов, читал книги… К сожалению, мое умение говорить и понимать услышанное никак не закреплялось, а наоборот, слабело из-за полного отсутствия контактов. Когда меня как-то послали в командировку в Москву на международную техническую выставку, то в 1-м отделе специально инструктировали, чтобы с иностранцами не говорить (а зачем было тогда ехать?), адрес не только служебный, но и домашний ни в коем случае не давать и т. п. На той выставке я прекрасно объяснялся с представителями западных фирм по-английски. Я очень благодарен Моисею Семеновичу за все, что он сумел вложить в мою голову.

Когда я стал учиться в аспирантуре, изучать шире и глубже гидравлику и пневматику, то узнал о существовании реферативного журнала по гидравлике и пневматике, выпускаемого ВИНИТИ (Всесоюзным институтом научной и технической информации АН СССР). В этом ежемесячном журнале публиковались краткие рефераты статей и патентов, выходящих во всех странах мира на всех языках. Я знал, что реферирование производится специалистами по соответствующей отрасли и лишь редактируется в этом институте. Просто переводчиков туда не брали. Жена моего подмосковного знакомого пневматика, работающая переводчицей в одном с мужем закрытом институте, желая иметь приработок, обратилась в этот институт, но получила отказ. Зато туда приняли ее мужа, так что они делали работу вдвоем. Я тоже решил попробовать. Во время моей очередной командировки в Москву я заехал во ВИНИТИ, меня расспросили, выяснили, что у меня два языка (французский и английский, который к этому времени я знал много лучше французского) и предложили попробовать, при этом сказали, что референтов с английским языком у них достаточно в Москве, и поэтому спросили мое отношение к тому, что в основном я буду получать материалы на французском языке. Мне оставалось сказать, что меня это не пугает, хотя я и был несколько напуган услышанным, поскольку чувствовал, что французский язык я порядком подзабыл. Мне дали несколько брошюр с инструкциями и предложили на выбор несколько французских патентов, с тем что окончательное решение будет принято после получения и изучения моих первых рефератов. Задача заключалась в том, чтобы, прочитав патент (или статью), написать краткое изложение сути (новизны). При этом, как правило, было нежелательно использовать рисунок или рисунки из текста патента (или статьи), так как это усложнило бы работу по подготовке издания журнала. Нужно было постараться изложить суть словами. Существовало ограничение размера реферата. Типовой размер реферата — приблизительно половина машинописной страницы (через два интервала). Сейчас стыдно рассказывать об этом, но я хорошо помню, что вначале мне было безумно трудно разбираться во французских текстах. Я все забыл! Ведь английский язык просто вытеснил не слишком прочно усвоенные знания по французскому языку. Практически за каждым словом мне пришлось лезть в словарь. Когда же, обратившись в словарь по поводу внешне вроде бы знакомого слова (“la”), я, к стыду своему увидел «артикль женского рода», я понял глубину своего падения. Но, как это ни покажется странным, восстанавливаются знания значительно быстрее и легче, чем приобретаются. Поэтому уже вскоре я читал патенты и статьи в метро, а дома лишь печатал. Как же это было трудоемко, я понимаю лишь сейчас. Надо было напечатать 3 экземпляра, исправить неизбежные описки и внести то, что не могло быть напечатано на русскоязычной пишущей машинке (например, названия фирм и т. д.), во всех экземплярах. Действительно, большинство присылаемых материалов было на французском языке (процентов 70). Оплата была, можно сказать, смехотворной. За каждый патент или статью я получал сначала около двух рублей, потом ставки повысили аж до трех рублей[1]. От объема самого первоисточника эта плата почти не зависела, как не зависела от размера реферата (так что не было стимула писать длинно, скорее, наоборот). Должен отметить, что прочитать патент (в основном присылали именно их) было полдела, сначала мне было безумно трудно кратко и четко изложить суть по-русски. Хотя папа неоднократно уговаривал меня бросить это дело из-за оскорбительно низкой оплаты, но я этого не делал до самого отъезда в США и не жалею об этом. Реферирование дало мне очень много как в поддержании знания французского и английского языков, освоении технического и научного жаргона, так и в совершенствовании в русском языке. Если сначала я писал рефераты от руки и затем долго и мучительно их правил, то впоследствии правки были нужны относительно редко и были они минимальными. Я научился кратко и ясно излагать мысли на родном языке, а это, как выяснилось, тоже не так уж просто. Позднее, когда я привез показать своей научной руководительнице Елене Васильевне Герц главу своей диссертации, то единственным огорчением было то, что она была напечатана всего лишь в одном экземпляре. Правки не понадобились, зато пришлось перепечатывать все в четырех или пяти экземплярах.

Много лет я не виделся с Моисеем Семеновичем, и вот какая у нас произошла встреча. Было это, мне кажется, в семидесятых годах. Я приехал в аэропорт Пулково, чтобы отправиться в очередную командировку, вхожу в здание аэровокзала — навстречу мне идет улыбающийся Моисей Семенович. Насколько я помню, он всегда одевался весьма скромно, а тут он какой-то весь блистающий, в руке огромный шикарный чемодан. Мы остановились. Я почему-то решил, что он едет из отпуска (а что еще я мог вот так сразу предположить?). Он подтвердил эту мою догадку, а на вопрос «Где Вы были, в Крыму?» неожиданно услышал ответ «В Нью-Йорке». Наконец, Моисей Семенович смог вырваться повидать своих родных, которых не видел несколько десятков лет… Я торопился на самолет, да не хотел задерживать и его. Встреча была краткой, но вид сияющего Моисея Семеновича и сейчас перед моими глазами. Я так и не знаю, понял ли он, какую ошибку совершил, приехав в СССР «помогать строить социализм».

_______________

[1] Что такое было тогда 2 рубля, видно из цен на некоторые основные продукты питания: буханка хлеба — приблизительно 20 копеек, масло — около 3 рублей за кг и т. д. (Примечание автора)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 49)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

О гипнозе, каким я его наблюдал вблизи

Возможно, некоторые могут сказать: «Подумаешь! Гипноз — дело известное, ничего таинственного и непонятного в этом давно нет. И т. д. и т. п.» Я с этим никак не могу согласиться. Не исключаю того, что и я бы полагал, что явление это вполне материальное, никакого чуда в нем нет, наука уже давно все объяснила, этому могут научить в медицинском институте… Все это так, если бы я сам не наблюдал это явление вблизи, совсем вблизи. А когда видишь такое, то нельзя назвать это другим словом, кроме слова «чудо».

Тут, может быть, стоит сначала отвлечься от гипноза и рассказать о карточных фокусах, которые проделывал, сидя со мною за одним маленьким столом, Александр Аркадьевич Дрознин, который в то время работал заместителем главного инженера нашего главка (Главного управления танковой промышленности Министерства оборонной промышленности). Я был в ту пору молодым инженером и находился в командировке со своим руководителем начальником сектора Борисом Павловичем Егоровым в Омске. Мы с ним оказались в одном трехместном номере заводской гостиницы вместе с Александром Аркадьевичем Дрозниным. Прежде всего, нужно сказать несколько слов о личности этого человека. Он был еврей и именно поэтому был заместителем главного инженера главка, а не главным инженером или начальником главка, что больше подходило бы ему по его блестящему уму и кипучей энергии. К сожалению, мне не пришлось много общаться с этим человеком. Слишком уж велик был разрыв в нашем положении, да и во всем остальном: молодой инженер и заместитель начальника главка. Но должен сказать, что Александр Аркадьевич был человеком весьма демократичным, тем более, в быту, когда мы с ним оказались в одном номере гостиницы. Однажды в выходной день мы оказались по существу запертыми в номере, потому что шел сильный дождь с ветром. Нам оставалось лишь заняться чтением. И вдруг Александр Аркадьевич спрашивает нас с Борисом Павловичем, не хотим ли мы посмотреть карточные фокусы. Мы, конечно, с удовольствием поднялись с кроватей и сели к маленькому гостиничному столу. Мы сидели по одну сторону стола, а Александр Аркадьевич — по другую. В номере было очень тепло, поэтому мы все и, главное, Александр Аркадьевич, были в рубашках с коротким рукавом. Пишу об этом, потому что это очень важно, как станет яснее из дальнейшего рассказа. Александр Аркадьевич достал колоду карт и стал показывать нам один фокус за другим. Карты у него в руках были как живые: мы могли загадывать какую-нибудь карту и он тут же доставал ее из колоды и т. п. Я уже не могу вспомнить подробности, помню лишь, что фокусов были десятки, один другого интереснее и загадочнее. По нашей просьбе Александр Аркадьевич повторял некоторые фокусы по многу раз, а мы, сидя совсем близко от него, ничего не могли понять. Он же лишь посмеивался, глядя на наши изумленные лица. Я понимал тогда и понимаю сейчас, что ничего неестественного в этих фокусах не было, но факт остается фактом: мы с Борисом Павловичем неотрывно смотрели на его руки (напоминаю, что рукава рубашки Александра Аркадьевича в этом зрелище не участвовали), но ничего не видели, т. е. не понимали, как он все это проделывает. Так и осталось на всю жизнь ощущение того, что видел настоящее чудо…

В какой-то мере аналогичное ощущение чуда осталось у меня и от наблюдения вблизи гипноза. С одной стороны, как будто бы это слово что-то объясняет («так это же гипноз»), а с другой стороны, у меня никакого разумного объяснения тому, что мне довелось наблюдать, нет.

Со мною, точнее, в моей лаборатории работал Роман Ефимович Пугач. Мы с ним были однолетки и друзья, наши отношения никогда не строились по схеме «начальник–подчиненный». Рома был прекрасный инженер, умный и трудолюбивый, но был у него один физический недостаток, который очень мешал ему в работе, да и в жизни — он очень сильно заикался. В детстве его испугала собака, так что дефект был весьма застарелый. Со мною и с ближайшими коллегами он еще мог как то общаться, но говорить с посторонними людьми он практически совсем не мог. Поэтому Рома не мог поехать на опытный завод или в командировку. Это было бы мучительно и для него, и для тех, с кем он должен был общаться.

Павел Игнатьевич Буль, основатель отделения психотерапии 1-го медицинского института (фото: вебсайт Санкт-Петербургского Государственного Медицинского Университета им. акад. И. П. Павлова)

Мой папа в то время работал в тресте «Котлотермомонтаж», который занимался монтажом котлов высокого давления. Как-то я случайно услышал от папы о том, что они ведут большие работы в Ленинградском 1-м медицинском институте. И тут я сразу вспомнил о Павле Игнатьевиче Буле. П. И. Буль был профессором этого института и занимался гипнозом. Он был весьма известным в городе человеком, нередко выступал с лекциями в Центральном лектории общества «Знание» (на Литейном проспекте, дом 42) и по телевидению. Во время этих лекций он всегда демонстрировал так называемые «психологические опыты» с внушением и гипнозом. Помню, как однажды он показал по телевидению опыт с полным обезболиванием. Он погрузил молодую девушку в глубокий гипноз и проткнул ее ладонь толстой иглой, какими шили мешки, так, что игла вышла с тыльной стороны руки. Во время этого опыта телекамера показывала крупный план — лицо девушки и ее руку. Было прекрасно видно, как профессор Буль протер спиртом руку девушки и проткнул ее. При этом на лице девушки не дрогнул ни один мускул.

Вот я и подумал, что, возможно, профессор Буль сможет помочь Роме преодолеть его недуг. По моей просьбе папа через директора медицинского института организовал визит Ромы к профессору Булю. Я поехал с Ромой, чтобы представить его, потому что боялся, что Рома вообще не сможет говорить с незнакомым человеком. В кабинете П. И. Буля мы были втроем, так что я смог наблюдать все очень и очень близко и хочу рассказать об увиденном.

Сначала я рассказал П. И. Булю о Роме и о том, как и когда он начал заикаться. Потом профессор Буль задал несколько вопросов и осмотрел Рому. После этого он сказал, что, по его мнению, у Ромы нет никаких органических причин для заикания и что Рома должен контролировать свою речь. Затем он добавил, что Рома должен говорить с напряжением в голосе. П. И. Буль сказал, что с нами он разговаривает своим обычным голосом без напряжения, потому что в кабинете нас лишь трое, а вот лекции в большой аудитории он читает с напряжением в голосе, и затем продемонстрировал это, начав говорить так, что стекла задрожали. Он обратился с каким-то вопросом к Роме, и тот никак не мог ответить из-за сильного заикания. Тогда П. И. Буль еще раз повторил, что у Ромы нет никаких органических дефектов речи, и, обращаясь к Роме и глядя на него, приказал ему: «Говорите!» И тут (о чудо!) у Ромы полилась речь абсолютно без каких бы то ни было намеков на заикание. Мне в этот момент стало просто страшно, я ничего не понимал, но был свидетелем настоящего чуда. Затем Буль снова обратился с каким-то вопросом ко мне, а после этого снова спросил что-то у Ромы. В ответ Рома замычал «М-м-м!», но ответить не смог. Тогда разгневанный П. И. Буль цыкнул на него: «Как Вам не стыдно? Вы взрослый человек и не контролируете свою речь, а я могу это делать» и снова приказал Роме «Говорите!» И у Ромы снова полилась прекрасная гладкая речь.

(Продолжение следует…)