ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 1. ДЕТСТВО (часть 3)

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО (Продолжение)

(Начало здесь.)

Мина Самуиловна Перельцвайг (урожденная Вихман) (фото из семейного архива)

Итак, мои мама и папа познакомились в Барнауле в начале августа 1933 года. Мама с родителями жила тогда в Барнауле. Возникает законный вопрос: каким образом семья из Белоруссии оказалась на Алтае. Знаю я об этом немного. После революции семья переехала из Белоруссии в Петроград (как тогда назывался Ленинград). Революция отменила так называемую “черту оседлости”, и народ двинулся кто куда. В 20-х годах большевикам нужны были деньги для проведения индустриализации, а попросту — для покупки оборудования для новых заводов. Вот они и стали “вытряхивать” эти деньги (золото) из своего народа. Людей заставляли сдавать это золото за гроши. Многие и сами были вынуждены расходовать “неприкосновенные семейные запасы на черный день”, так как не на что было покупать продукты и самые необходимые вещи. Золото сдавали в так называемые “торгсины” (магазины по торговле с иностранцами). Ну, а кто не хотел делать это по-хорошему, считались врагами Советской власти. Золото у них отбирали силой, а самих отправляли “на поселение” куда-нибудь подальше. При этом количество отбираемого золота не имело никакого значения: это могло быть и одно колечко, могло быть и более. Так мои бабушка и дедушка с детьми оказались на Алтае. Маме было тогда немного меньше 18 лет. Папа был старше ее приблизительно на десять лет. Сохранились фотографии того времени. Мама была просто изумительно красива. Было в ней что-то цыганское. Неудивительно, что папа сразу же в нее влюбился и буквально заставил выйти за себя замуж. Что означает слово “заставил”? По рассказам и мамы и папы (эти рассказы в общих чертах полностью совпадают) они катались на лодке по озеру, когда папа сделал маме предложение выйти за него замуж. Восемнадцатилетняя девушка не могла вот так сразу решить такой непростой вопрос и в более старшем возрасте. Тогда папа сказал, что, если она не даст положительный ответ, причем немедленно, то он ее утопит, перевернув лодку. Вид у папы был, по-видимому, достаточно серьезный, во всяком случае, мама не на шутку испугалась и дала согласие, только бы выбраться на берег живой. Когда же они оказались на берегу, то мама по своей природной честности не могла отказаться от своих слов. Самое интересное во всей этой забавной истории то, что сам-то папа плавать не умел! Так что это был, говоря картежным языком, самый настоящий блеф! Несколько слов об отношении ко всему этому делу дедушки и бабушки. Жизнь там была достаточно трудной, а папа производил впечатление серьезного человека, а не какого-нибудь там шалопая (как оказалось впоследствии, он и в самом деле был таким). Поэтому дедушка и бабушка могли только приветствовать брак. Поскольку маме еще не было 18 лет (хотя ей не хватало до этого возраста всего лишь около двух недель), то в загсе наотрез отказались их регистрировать. С трудом был преодолена эта препона, и 22 августа 1933 года мама и папа поженились.

(продолжение следует)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 1. ДЕТСТВО (часть 2)

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО (Продолжение)

(Начало здесь.)

Ася Михайловна Вихман (урожденная Ляндрес). (фото из семейного архива)

Родителей моей мамы – дедушку Самуила и бабушку Асю я помню очень хорошо, прежде всего, по той причине, что мы много лет жили вместе на Загородном проспекте в Ленинграде. Дедушка Самуил родился в 1882 году в Бобруйске, в Белоруссии (конечно, тоже в так называемой “черте оседлости”), а бабушка Ася – там же, но в 1893 году. Насколько я знаю, там же они и поженились приблизительно в 1911 году. В 1912 году у них родился первенец – старший сын Осип (дядя Ося, будущий отец моих двоюродных братьев Жени и Вити), затем в 1915 году – моя мама Мина, в 1919 году – Аня и в 1923 году – самая младшая дочка Миля.

Старший брат мамы, Осип Самуилович Вихман (фото из семейного архива)

Сестры Вихман: Мина Самуиловна и Миля Самуиловна (фото из семейного архива)

Средняя сестра, Анна Самуиловна Вихман (фото из семейного архива)

Пока я на этом остановлюсь, но позднее я не раз буду возвращаться к моим родственникам, расскажу по возможности о них и постараюсь также дать обзор корней нашей семьи. К сожалению, как это нередко бывает, большинство знает родителей, бабушек и дедушек, но очень редко им известно что-либо о более давних предках. Мне очень немного удалось узнать о предках по папиной линии, зато о предках по маминой линии я знаю намного более обычного. К этому я еще вернусь.

(продолжение следует)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… (Из воспоминаний М.И. Перельцвайга). ГЛАВА 1. ДЕТСТВО (часть 1)

ГЛАВА 1. ДЕТСТВО

Мои родители

Я родился 8 августа 1935 года в Чернигове, областном центре на северной Украине. Черниговская область граничит с Белоруссией. Когда произошла Чернобыльская катастрофа, то это случилось именно в Черниговской области, и поскольку ветер дул в это время преимущественно с юга, то больше всех пострадала соседняя Белоруссия.

Мой папа (начинаю с него по той простой причине, что он старше мамы) родился на Украине, в Житомирской губернии, в местечке Лугины в конце 1905 года. Это местечко находилось в той части Украины, в которой разрешалось селиться евреям (в так называемой “полосе оседлости”). В паспорте папы в качестве дня рождения была записана дата 1 января 1906 года. Мы долго не знали точной даты дня его рождения, потому что, хотя папа знал, конечно, дату своего рождения, но только по еврейскому календарю. А календарь этот очень сложный. Он создавался давно, несколько тысяч лет тому назад. Все древние календари привязывали смену времени к Луне и потому назывались лунными. Поскольку лунные месяцы не кратны истинному году, то для компенсации разницы в них вводятся различные поправки. Это делает такие календари очень сложными, во всяком случае, по сравнению с современными солнечными календарями. Одни и те же дни по лунному календарю приходятся на различные дни по современному календарю, и пересчет требует основательного знания всех ухищрений лунного календаря. Но в 60-е годы папа, по нашему общему настоянию, выяснил в синагоге, что по современному календарю он родился 15 декабря 1905 года. С той поры мы стали отмечать день рождения папы именно в этот день.

Семья Перельцвайг: стоят (слева направо) Израиль и Фима, сидят (слева направо) Соня, жена Фимы Эмма, Миша и Лиля (фото из семейного архива)

Хотя я хорошо помню папиного отца, моего дедушку Осипа Абрамовича, но ведь я его узнал, когда ему было уже за шестьдесят, а может быть, даже за семьдесят лет. Поэтому я ничего не знаю ни о его профессии, ни о роде его занятий до революции. Скорее всего, он, как и многие другие евреи из местечек, занимался торговлей, коммерцией или чем‑то подобным – не буду врать, не знаю. Папиной маме Кларе было приблизительно 19 лет, когда родился папа.

Лора и Миша Перельцвайг с тетей Соней (фото из семейного архива)

Всего у родителей папы было пять детей: старший – мой папа Израиль (родился в 1905 году), затем Ефим (родился в 1908 году), затем София – тетя Соня (родилась в 1909 году), затем Лиля (родилась в 1912 году) и Мойша – дядя Миша (родился в 1916 году). В настоящее время (я начал писать эти заметки 17 августа 1997 года) Лиля и Соня живут в Москве, а дядя Миша – в Израиле, в Хадере. Бабушку Клару я, конечно же, не помню по той простой причине, что ее не стало задолго до моего рождения. Она умерла в 1929 году в городе Пушкин под Ленинградом, где в эти годы жила семья, в возрасте 42 лет от болезни сердца. Никаких подробностей о ее жизни, болезни и смерти я не знаю. Знаю только, что семья жила сначала в Киеве, затем перебралась в Пушкин (тогда Детское Село, до революции город назывался Царским Селом, потому что в нем летом жила царская семья; конечно, после революции нельзя было допустить, чтобы так назывался советский город, и его немедленно переименовали в Детское Село, а в 1937 году, когда отмечалось столетие со дня рождения Пушкина, город был переименован вторично; любопытно, что там надумали в этой сумасшедшей стране  сейчас: с одной стороны, вроде бы город назван именем великого русского поэта, а с другой стороны, мучает зуд возвращения к старым названиям – вот ведь проблема, над которой будут русские головы “ломать головы” вместо того, чтобы строить жизнь так, чтобы людям можно было жить в этой стране). К сожалению (а, может быть, к счастью) мне никак не обойтись без таких “лирических отступлений”. Мысли бегут, цепляются друг за дружку, и никак их не остановить. Как сложилось все, что затем семья оказалась разбросанной по стране, я не знаю. Знаю только, что после войны, когда все, наконец-то вернулись в те места, где проживали перед войной, дедушка Осип Абрамович жил в Киеве, там же жил дядя Фима. Тетушки ЛиСо (так мы с Лорой их прозвали, так как они много лет жили, сейчас живут и, дай им Бог здоровья, еще долго будут жить вместе) – в Москве. Что касается дяди Миши, то тут история очень непростая, я об этом расскажу в свое время. Мой папа жил в Киеве, занимался разными делами, насколько я знаю, много помогал отцу по коммерческой части и потому ему приходилось ездить по стране (как сказали бы уже в наше время, – в командировки). Именно поэтому и было суждено встретиться ему с моей будущей мамой, и где – далеко от центра России и от Украины, в Барнауле. Но об этом тоже напишу далее.

(продолжение следует)

Сергей Юрский о Мише, Миша о Сергее Юрском

Школа № 299. В верхнем ряду пятый слева — Сергей Юрский, первый справа Миша Перельцвайг. (фото из семейного архива)

Вот небольшой отрывок из автобиографической книги Сергея Юрского “Игра в жизнь”:

 

И отрывок из воспоминаний Миши Перельцвайга о школе (печатается впервые):

Мои учителя

Так как первые три класса школы, которые я проучился в Ташкенте, запомнились плохо, то в основном школа ассоциируется у меня с Ленинградом. С четвертого по десятый класс (в мое время обучение в школе было десятилетним, лишь позднее начались эксперименты — обучение в школе было сделано сначала одиннадцатилетним, потом снова десятилетним) я учился в одной и той же школе №299, расположенной в доме № 5 на Разъезжей улице. Это был старый 7-этажный дом, мало приспособленный (если не сказать вообще не приспособленный под школу). Много позднее, когда в городе началось бурное жилое строительство, во-первых, и молодое население стало перебираться в новые районы, во-вторых, наша школа была закрыта (и под этим номером была открыта новая школа в Купчине), и в этом доме расположился какой-то чрезвычайно секретный институт (как говорили, институт радиосвязи от КГБ).

Класс наш, в общем, был дружным. Это видно хотя бы из того, что много лет спустя мы поддерживали связь друг с другом, собирались. До седьмого класса нашей классной руководительницей была Клавдия Григорьевна, маленькая худощавая женщина, которой, как я теперь понимаю, было непросто с оравой мальчишек. С восьмого класса до окончания школы нашей классной руководительницей была Валентина Лукинична Нефедова. […]

Хотя Валентина Лукинична стала классным руководителем в 8 классе мужской школы, когда ей было лет 25-27, но она быстро сумела взять класс в руки, добиться уважения и любви ребят. До сих пор не понимаю, как ей это удалось. Видимо, у нее был недюжинный природный талант педагога. Сама Валентина Лукинична преподавала у нас французский язык, причем очень хорошо, только мы сами были оболтусами. Даже я, у которого были пятерки по этому предмету, мало сделал для того, чтобы научиться говорить по-французски. А примеры тому у нас в классе были. Первый пример: Ваня Воронцов, красивый черноволосый, а позднее и черноусый мальчик, который был очень увлечен французским языком и уже в школе разговаривал на уроках с Валентиной Лукиничной по-французски. Позднее он получил языковое образование, работал переводчиком в КГБ, но, к сожалению, его судьба была трагичной. В последние его годы мы не виделись и я не знаю подробностей, а Валентина Лукинична, от которой я узнал о его трагедии, не хотела обсуждать подробности. Так как он работал в КГБ, то у него было огнестрельное оружие. Не знаю, что у него произошло в жизни, но он застрелил свою дочку (было ей лет 18) и застрелился сам. Второй пример: Сережа Юрский, который пришел к нам в 8 класс. Он хорошо владел французским языком уже в школе, а много лет позднее я прочитал, что на гастролях во Франции он играл на французском языке (сам Сережа, будучи достаточно скромным человеком, об этом не рассказывал).

Должен сказать, что мне со школой очень повезло. Моими учителями в большинстве были очень интересные люди и прекрасные педагоги, а, как я узнал позднее, и высокопорядочные люди, но об этом в свое время. О некоторых из моих учителей я не могу не рассказать.

Русский язык и литературу в старших классах школы преподавал Андрей Борисович Витохин. Был он очень старым человеком, как мне кажется, ему было за семьдесят. Он преподавал еще в дореволюционной гимназии, очень любил русскую классическую литература, но настолько же ставил ни во что так называемую советскую литературу, которую тоже должен был преподавать. Как складывались у меня отношения с этим предметом? Из-за математического склада ума у меня было все в порядке с грамматикой, но с литературой были проблемы (как говорят нынче). Я совсем не мог писать сочинения, они у меня получались краткими и четкими, «как математическая формула» (из выражения Андрея Борисовича на родительском собрании). Я не мог себя преодолеть! Лишь один раз мне удалось побороть себя и написать достаточно длинное сочинение. Было это на выпускном экзамене на аттестат зрелости. Об этом я напишу в соответствующем месте этого опуса. Кстати, я видел, как много и тяжело работали мои папа и мама, учебу в школе я считал своей работой, учился хорошо. Мама и папа не знали никогда, что мне задали на дом и не проверяли меня. Лишь в случае, когда мне была нужна помощь, они «подключались» к процессу обучения. […]

У нас в классе преподавал замечательный учитель математики Василий Матвеевич Фокин. Был он маленького роста, прошел фронт, на котором потерял глаз, его стеклянный глаз всегда смотрел не совсем туда, куда был направлен здоровый глаз, что придавало его взгляду нечто необычное и суровое. Ребята его боялись больше, чем директора школы или завуча. Написал слово «боялись», но оно не совсем подходит к Василию Матвеевичу. Когда на перемене ребята носились, как сумасшедшие, и вытворяли бог знает что, то, стоило появиться на горизонте Василию Матвеевичу, как все само собой утихомиривалось. Максимум, что от него требовалось в таких ситуациях, это сказать несколько слов, которые он произносил всегда настолько тихо, что надо было очень прислушиваться, чтобы их услышать. Василий Матвеевич всегда говорил очень тихо. Может быть, именно поэтому при его появлении все стихало, потому что иначе его было бы не услышать. Математик он был совершенно замечательный. Его уроки были интересны не только тем, кто, вроде меня, был вообще увлечен математикой, а всем, возможно, за очень редкими исключениями. Вел Василий Матвеевич и кружок математики. Хорошо помню, как он поручал нам готовить доклады по математике, причем они должны были быть написаны. Темы давал далеко неординарные. Например, я как-то написал по его поручению большой доклад (по-моему, исписал целую тетрадку) об истории логарифмов. Для этого мне пришлось провести много времени в Публичной библиотеке (тогда на Фонтанке был отдел, куда пускали школьников). При этом надо было научиться пользоваться каталогами библиотеки, чтобы находить нужные книги. Мне удалось найти ряд старых, еще дореволюционных книг на эту тему, в которых было много интересного. В результате удалось проследить, как человеческая мысль постепенно приближалась к понятию логарифмов и т. п. Попутно я вообще узнал много интересного по любимой мною математике. Вспоминается, как уже много лет спустя после окончания школы я еще раз узнал, какой замечательный человек учил меня в школе математике. После окончания школы я не сдавал вступительные экзамены в институт, но многие мои одноклассники сдавали. Так вот, не помню уж кто из них рассказывал мне, что на экзамене по математике в каком-то ленинградском вузе ему был задан вопрос о том, в какой школе он учился и кто там преподавал математику. Когда он назвал школу и фамилию учителя, то оказалось, что номер школы и имя учителя были знакомы экзаменатору из вуза, реакцией которого были слова «тогда понятно, откуда у вас такие знания по математике».