ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 32)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Жозеф Яковлевич Котин (фото: Википедия)

Еще несколько слов о Жозефе Яковлевиче Котине. Тогда, во время работы над дипломным проектом, я пару раз видел его издалека, немного пообщаться с ним мне пришлось лишь по окончании проекта, когда надо было организовывать его защиту. И, конечно, я не знал того, что Котин — чистокровный еврей. Лишь много позднее, когда я узнал это, я стал вспоминать его черты и понял, что мог бы догадаться и тогда, но этого не произошло. А рассказал мне об этом человек, который работал с ним в Челябинске во время войны и знал его отца и мать. Отец Жозефа Яковлевича был весьма религиозным человеком и строго соблюдал все обряды, ежедневно молился и т. д. Так вот, когда работа над дипломным проектом близилась к завершению, а мы, надо признать, несколько припозднились по сравнению с другими ребятами, которые писали дипломные проекты в самом институте или в других местах, где они не потеряли около (а, возможно, и более) двух месяцев, как мы, мы стали выяснять, как нам доставить наши чертежи и пояснительные записки в институт, где уже вовсю шла защита дипломных проектов. Но в 1-м отделе ОКБТ нам сказали, что на это надо разрешение самого Котина. Когда же мы пришли к нему, то он, улыбаясь, сказал нам, что эти чертежи он из стен КБ не выпустит, а для защиты пусть институтская комиссия сама приедет к КБ.

Илья Иванович Иванов (фото: Википедия)

Мы бросились в нашу alma mater к заведующему кафедрой Илье Ивановичу Иванову. Но тут надо остановиться и рассказать немного об этом выдающемся человеке. Он тоже был «не лыком шит». В институте он заведовал кафедрой по совместительству (чтобы иметь возможность получить звание профессора), бывал там крайне редко, так как основным местом его работы было артиллерийское ЦКБ (центральное конструкторское бюро), в котором он был начальником и главным конструктором. Это КБ помещалось на Лесном проспекте, в районе будущей станции метро Лесная. […] А сам Илья Иванович тоже был генералом (правда, чином поменьше — генерал-лейтенантом), многократным Героем социалистического труда и лауреатом. В институте мы, конечно, Илью Ивановича не застали, но на кафедре нам дали его рабочий телефон, мы позвонили ему. Илья Иванович, улыбаясь (мы это почувствовали по телефону) ответил нам, чтобы мы передали привет Жозефу Яковлевичу и сказали ему, пусть разрешит привезти наши проекты в Военно-механический институт. Мы — обратно к Котину, а тот, тоже улыбаясь, говорит нам, что он давненько не видел Илью Ивановича и будет рад повидаться с ним. Так что пусть, мол, приезжает в ОКБТ со всей государственной комиссией. Так началось наше метание между двумя генералами. Быстро это пишется сейчас, а тогда это происходило не так шустро. Ведь оба они достаточно занятые люди, застать их было не так просто. И ни один не хотел уступать. Все-таки, в конце концов, «победил» Иванов. В день защиты сотрудники 1-го отдела ОКБТ привезли в институт наши проекты в опечатанных сургучом пакетах, мы их развесили, а эти сотрудники проверяли допуск у членов комиссии (как мне помнится, кого-то не пустили-таки). Защита прошла без сучка и задоринки, думаю, в большой степени, по той причине, что никто из членов комиссии не видел ничего подобного.

Я получил диплом с отличием и по своей наивности полагал, что теперь для меня открыты все двери, но не тут-то было. Об этом хочу рассказать подробно. То, что произошло при поступлении в институт, стало как-то забываться, но тут мне снова мощно напомнили, «хто я есть такой».

Диплом с отличием об окончании института по специальности “№ 0542” (из семейного архива)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 31)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Дипломный проект

Жозеф Яковлевич Котин (фото: Википедия)

По окончании 5-го курса у нас была преддипломная практика в течение одного или полутора месяцев, а потом мы должны были писать дипломные проекты. На эту практику и для написания диплома я в составе группы из 11 студентов был направлен на Кировский завод в так называемое ОКБТ (особое конструкторское бюро танкостроения), которым руководил Жозеф Яковлевич Котин. О нем следует рассказать, так как это был выдающийся человек с мировым именем. Он стал главным конструктором еще до Отечественной войны, во время войны был эвакуирован вместе с заводом в Челябинск, где во время войны было налажено производство тяжелых танков КВ («Клим Ворошилов») и ИС («Иосиф Сталин»). Это были одни из лучших танков того и более позднего времени. Недаром Котин несколько раз получал Сталинские премии, был дважды или трижды (я уж не помню) Героем социалистического труда, во время войны, когда все главные конструктора самолетов, пушек и танков получили военные звания, ему было присвоено генеральское звание (в то время, когда я с ним встречался, он был генерал-полковником; это было высшее звание, которое мог получить такой человек, как он, следующим было звание генерала армии). Мне пришлось несколько раз встречаться и говорить с ним, в основном, после написания дипломного проекта, и я об этом еще расскажу. Был Котин очень высокого роста, ходил всегда в военной генеральской форме с красными лампасами, с колодками орденов и золотыми звездами Героя, в сапогах. Тогда меня это очень удивляло, но позднее я понял, как мне кажется, причину этого. Ему приходилось много общаться с военными, и тут его форма действовала. Это во-первых. Во-вторых, ему приходилось обращаться и в городские организации (например, по поводу квартир для своих сотрудников). Ясно, что и здесь его форма и другие регалии оказывали свое действие. Так как это КБ всегда было весьма закрытой организацией (оно находилось на территории завода, на который так просто не попадешь; тем не менее в КБ была еще особая охрана, причем из военных). Когда наша группа во главе с руководителем от Военно-механического института Леонидом Ивановичем Макаровым прибыла в КБ, то оказалось, что имеющегося у всех нас так называемого «допуска» (к секретным работам) по форме 2 (то есть допуска к документам с грифом «совершенно секретно») не достаточно. Поэтому нас просто не пустили на территорию КБ. Началось длительное оформление этого допуска. Мы ежедневно приезжали в КБ, узнавали, что документов еще нет, и возвращались домой. Так продолжалось месяца два. Наконец, мы получили допуск по форме 1 (то есть допуск к документам с грифом «совершенно секретно особой важности»). Только тогда нас пустили в КБ, мы познакомились со своими руководителями дипломных проектов и узнали, какие же темы нам предложены. Вся наша группа была разбита на три подгруппы по 3–4 человека. На каждую подгруппу была дана одна большая тема, части которой выполняли (и соответственно защищали) каждый по отдельности, но работая в контакте с другими членами подгруппы. В то время (осень 1957 года) уже были созданы боевые ракеты с максимальной дальностью в несколько тысяч километров (так называемые ракеты средней дальности). Они запускались со стационарных пусковых установок. Поскольку такие установки были уязвимыми (по траектории ракеты можно было определить место запуска и уничтожить такую установку), то встал вопрос о запуске ракет с подвижных установок, в частности, с установок на базе танкового шасси (это — танк, но без башни). Таких еще не было. И вот в КБ решили дать нашей группе из четырех человек попробовать разработать что-то вроде эскизного проекта такой пусковой установки на шасси тяжелого танка. Должен сказать, что подобные установки для ракет длиной 4–5 метров уже были (их выпускали на том же Кировском заводе), но другое дело — установка для ракеты длиной около 20 метров, которая была намного длиннее самого танка. Внутри группы обязанности разделились следующим образом: я отвечал за общую компоновку, а мои товарищи — за разработку отдельных частей (шасси, пускового стола, на котором стоит ракета при запуске, и оборудование запуска). Нашим руководителем был Константин Николаевич Ильин, заместитель главного конструктора, как я потом узнал, один из ведущих в стране конструкторов по танкам (я неоднократно встречал это имя в числе первых упоминаемых при праздновании Дня танкиста — 9 сентября). Удивительно знающий и интересный человек, в высшей степени интеллигентный. Я всегда его вспоминал с благодарностью, так как многому у него успел научиться за сравнительно короткий срок работы в ОКБТ. Сначала нам пришлось знакомиться с секретной литературой по ракетам в закрытой библиотеке КБ. Там, в частности, мне посчастливилось просмотреть и прочитать отчеты по изучению немецких баллистических ракет «ФАУ-2» и много других. Для работы на дипломным проектом мы получили общие виды новейших советских боевых ракет. Конечно, в конце каждого рабочего дня мы эти чертежи, так же как и нашу «мазню» на чертежных листах, сдавали в 1-й отдел, а утром получали под расписку. К концу нашей работы над дипломом в углах наших чертежей не было живого места, куда можно было бы воткнуть кнопки — так все было издырявлено!

Сергей Павлович Королев (фото: Википедия)

В начале октября 1957 года нас всех потрясло сообщение о запуске первого в мире искусственного спутника Земли. Конечно, мы не знали, что создатель этого спутника и мощной ракеты, которая вывела его на орбиту, — это тот самый главный конструктор Королев (тогда это имя не было известно всем), подпись которого стоит на «синьках» секретных чертежей, лежащих на наших столах. Лишь много позднее, когда уже после смерти Сергея Павловича Королева его имя стало широко известно, я вспомнил его размашистую подпись на чертежах.

Кстати, вам, возможно, будет небезынтересно узнать происхождение слова «синька». Синькой называют светокопию чертежа, которая делается с кальки на специальной светокопировальной машине. Это очень дешевый способ воспроизведения оригинала, поэтому он широко применяется во всем мире, в том числе и сейчас. На стройках домов в Сан-Франциско я видел такие же синьки, какие использовались в СССР. Все дело в том, что синька имеет светлое красновато-коричневатое поле, на котором видны темные линии такого же тона. И ничего синего! Почему же синька? Мне никто не мог этого объяснить… Так вот, когда я копался в архиве ОКБТ (в открытом, а не в секретном, в который никого не пускали, а лишь выдавали чертежи по запросу, к тому же лишь при наличии соответствующего разрешения), я наткнулся на чертеж паровоза, выпущенный на Кировском заводе в одна тысяча девятьсот тринадцатом году. Надо сказать, что чертеж этот был замечательным во многих отношениях. Линии выполнены необыкновенно аккуратно, а уж какими были буквы — с завитками, каллиграфические и т. д. Но самое главное — это была настоящая синька. Поле чертежа было ярко голубым с синевой, а линии — белыми. Вот тогда я и понял, откуда пошло это слово. Позднее технология размножения чертежей изменилась, внешний вид чертежей стал другим, а СЛОВО — осталось!

 

(Продолжение следует…)

 

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 30)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Производственная практика

После третьего курса у нас была первая практика.

Я проходил эту практику на Кировском заводе. Работал я зубодолбежником в механическом цехе. Работа заключалась в обработке на станке зубьев в чугунных деталях. Их надо было устанавливать на станке, закреплять и включать станок в автоматический режим. Сама по себе работа была малоинтересной, но позволила мне, еще никогда не бывавшему на заводах, впервые познакомиться с производством, и с этой точки зрения практика была безусловно полезной. Кстати, по ее окончании я получил свидетельство о присвоении мне 5-го разряда по зубодолбежному делу. Мне кажется, что это свидетельство мы привезли в Америку. Правда, оно мне здесь не пригодилось и, видимо, уже не пригодится…

После четвертого курса у нас была полуторамесячная практика на артиллерийском полигоне. Так как это сугубо закрытое (засекреченное) учреждение, то вряд ли вы могли что-либо об этом прочитать. Поэтому, возможно, стоит на этой части моего обучения остановиться несколько подробнее. Практику мы проходили на Главном научно-исследовательском полигоне Советской Армии, расположенном в Ленинграде, точнее, начинающемся на его когда-то глухой окраине — Ржевке. Территория полигона имела форму полосы шириной приблизительно в один-полтора километра, протянувшейся аж до Ладожского озера. Попасть на полигон можно было через проходную, находящуюся относительно недалеко от кольца трамвая № 10, на котором я приезжал с Лиговского проспекта. Трамвай шел приблизительно час, возможно, немного больше, точно не припомню. За проходной были расположены административные здания, лаборатории, склады, а дальше начиналась собственно территория полигона. Стрельба велась вдоль полосы, занимаемой полигоном, в направлении Ладожского озера. Поскольку при стрельбе осколки могли вылететь за территорию полигона, в том числе и на улицу, которая вела к нему от трамвайной остановки, то вдоль этой улицы (и, конечно же, на территории полигона) были установлены бронированные будки, а висящие яркие объявления призывали всех прохожих при появлении соответствующих звуковых сообщений сразу же укрываться в этих будках до отбоя. Кстати, этот полигон был создан и функционировал еще в дореволюционные времена в качестве главного артиллерийского полигона царской армии. Поначалу нас, «студиозусов», было трудно загнать в такие будки, но после одного случая загонять нас туда силком уже не было необходимости. Однажды, находясь на территории полигона, чтобы укрыться от дождя, мы попрятались в будки, а, как только дождь закончился, несмотря на запрет, вылезли на солнышко. А шли стрельбы, и вот в лужу неподалеку от нас плюхнулся горячий осколок снаряда размером в сантиметров пятнадцать (кажется, это было дно снаряда), вода в луже зашипела. И тут все, не сговариваясь, ринулись в бронированные будки. Теория — одно, а практика — другое! Работа на полигоне дала очень много. Ведь мы и измеряли практически скорость снаряда, вылетающего из ствола пушки, и привыкали к строжайшим порядкам на таком полигоне, когда, например, бывали на складе взрывателей, в помещения которого вообще-то разрешалось входить по одному, чтобы в случае происшествия погибал лишь один человек. Нас, конечно, в порядке исключения по одному в такие помещения не пускали, с каждым студентом обязательно в помещение заходил сотрудник полигона. Запомнилось мне участие в стрельбах по броне. Ведь на этом полигоне испытывались не только пушки и снаряды, но и защита от них, в частности, броня. Однажды нас повели на ту часть полигона, где были вертикально установлены толстые броневые листы (их толщина достигала 15–20 сантиметров). Листы были установлены в несколько рядов. Вот за последним рядом и находилась наша группа, когда началась стрельба по этим щитам. Нам, конечно, было известно, что снаряд может пробить лишь одну плиту, а до нас было еще 3–4 листа, но тем не менее было по настоящему страшно. При ударе снаряда в броневой лист стоял такой грохот, что дух захватывало. Запомнился мне и тот день, когда нас вывозили в поле. Что это означает? Стрельба велась по средней части полосы полигона, то есть по его осевой линии, а мы, находясь у края полосы, должны были с помощью соответствующих оптических приборов регистрировать место падения снарядов, с тем чтобы потом расчетом определить так называемый «эллипс рассеяния». Что это такое? При стрельбе из неподвижной пушки снаряды не падают в одну точку (об этом было хорошо известно солдатам на войне, когда они прячутся при артобстреле в воронках, так как они считаются самым безопасным местом), а падают в разные точки как по длине, так и по ширине.

Моя вторая производственная практика (а по общему счету — третья) проходила на заводе «Большевик», который находится на берегу Невы напротив построенного позднее Веселого поселка. На этой практике я в течение месяца работал токарем, о чем у меня тоже, кажется, сохранилась соответствующая справка.*

__________

*Справка пока не найдена. (Примечание Аси Перельцвайг)

 

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 29)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

У нас в институте был относительно небольшой курс общей химии, но более подробно нас знакомили с так называемым курсом спецхимии, а точнее — химии взрывчатых веществ. На практике после четвертого курса (на полигоне) я ближе познакомился с этим разделом химии. Об этом я расскажу в свое время. Оба курса химии у нас вел профессор Цыбасов, прекрасно владеющий предметом и умелый лектор.

Начиная с третьего курса, кроме общетехнических предметов, мы начали изучать и более узкие инженерные дисциплины, а также и специальные курсы, непосредственно связанные с нашей будущей специальностью. Среди первых были сопромат (сопротивление материалов, так почему-то называется предмет, посвященный прочности материалов) и ТММ (теория машин и механизмов, а в студенческом просторечии «ты — моя могила»). Во вторую группу входило значительно больше предметов, и на старших курсах они занимали все большее место в процессе учебы. Среди этих предметов были внутренняя и внешняя баллистика (наука, изучающая движение снаряда в канале ствола артиллерийского орудия и в полете к цели), устройство артиллерийских систем, их проектирование, технология машиностроения (в том числе специальные методы обработки отверстий стволов и т. п.). Рассказываю об этом для того, чтобы вспомнить людей, которые учили меня уму-разуму. Предмет «устройство артиллерийских систем» вел у нас доцент Лифшиц (к сожалению, я запамятовал его имя и отчество). В институте был прекрасно оборудованный спецкабинет, а по существу минимузей артиллерии. Нас, конечно, водили и в Ленинградский артиллерийский музей и в Артиллерийское училище на Литейном проспекте в районе улицы Чайковского, но и у нас в институте был неплохой свой музей, в котором были экспонаты, отсутствующие в большом музее. Цель этого курса заключалась в том, чтобы познакомить студентов с огромным количеством накопленных за всю истории артиллерии идей и конструкций. Надо было научить студентов думать, постоянно отвечая на вопросы «зачем», «почему так, а не иначе», «а как можно эту задачу решить иначе». Должен сказать, что Лифшиц блестяще вел эти занятия. Это не был монолог интересного много знающего человека, а постоянный диалог. Шло постоянное обсуждение, студенты ни на секунду не могли превратиться просто в слушателей. В связи с этим вспоминается такой забавный эпизод. Как-то на занятиях наш преподаватель, показывая на глухое отверстие, просверленное на наружной поверхности ствола пушки, стоящей в спецкабинете, задал вопрос о его назначении. Посыпались разные ответы, но ни один из этих ответов не принимался. Все были заинтригованы, теории по этому вопросу становились все более изощренными, пока Лифшиц не объяснил с улыбкой, что никакого функционального назначения это отверстие не имеет, а просто лаборант опробовал в работе новую дрель… Вот и все!

Учебник по баллистике Бориса Николаевича Окунева (фото: Галерея Rarita https://rarita.ru/)

Баллистику (такую военную науку о движении снаряда в канале ствола — внутренняя баллистика и вне канала ствола — внешняя баллистика) у нас вела женщина — доцент Рутенбург, но расскажу я не о ней, а о заведующем кафедрой баллистики профессоре Борисе Николаевиче Окуневе. Он читал лекции по баллистике в параллельном потоке, но был такой уникальной во многих отношениях личностью, что о нем ходило много рассказов и легенд, при этом было даже тогда трудно отличить в них правду от вымысла. Во всяком случае, в те годы мы, студенты, верили всему, что о нем рассказывали, настолько колоритной была эта фигура. Начну с того, что был огромен в полном смысле этого слова — высок и толст, с большим животом. Одет он был всегда с свободно свисающую толстовку (это такая вельветовая куртка, которая не облегает тело, а свободно свисает с плеч). Огромную гриву черных волос дополняла такая же черная и огромная (дикая) борода чуть ли не до пояса. Голос его был подстать фигуре: низкий могучий бас. Когда он говорил в аудитории, даже не повышая голос, стекла подрагивали. Он заставлял студентов уважать любимую им баллистику. Не знаю, правда ли это, но ему приписывали слова: «На пять баллистику знает лишь Господь Бог! Я ее знаю на четыре! Студент больше, чем на три, знать не может!». Когда один студент пришел к нему на экзамен нестриженным, Борис Николаевич заявил, что это — неуважение к баллистике, нельзя сдавать экзамен по баллистике в таком виде и послал его в парикмахерскую напротив института. Но студент не растерялся и сказал, что у него до стипендии нет денег на стрижку (возможно, это было правдой). Борис Николаевич вручил ему рубль и все-таки отправил подстричься.

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 28)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

 

Мои учителя

Много было разного рода трудностей в жизни, но в одном мне определенно везло всегда, это — в учителях. Я уже писал выше, какие замечательные учителя были у меня в школе. Когда я вспоминаю институтские годы, то не могу не посвятить раздела специально памяти моих учителей — профессоров и преподавателей Военно-механического института. Конечно, не все они были одного уровня знаний и преподавательского мастерства. Возможно, были среди них и плохие учителя, но подавляющее большинство были Учителями. И я всегда был и остаюсь благодарен им за все те знания, которые они вложили в меня. В этих записках я упомяну лишь некоторых из них, которые запомнились в связи с какими-то забавными случаями или по другим причинам, но это вовсе не значит, что у меня нет чувства благодарности по отношению ко всем остальным.

Первые два года обучения были посвящены в основном фундаментальным научным и инженерным дисциплинам: математике, физике, химии, теоретической механике и др. Лекции по математике у нас читал бессменно в течение двух лет доцент Андриевский. Это был прекрасный лектор и истинный математик. Все у него было разложено по полочкам, изложение было предельно последовательным и ясным. Лекции он не читал, а диктовал. Поэтому записи его лекций имели вид книги, и если бы тогда студенты могли писать его лекции с помощью портативного компьютера, то можно было бы их прямо отдавать в печать. Не помню ни единого сбоя ни в последовательности изложения материала, ни в нумерации формул и уравнений. Забавный преподаватель вел практические занятия по математике — ассистент Веселовский Сергей Валентинович. Был он заметно моложе Андриевского, этакий попрыгунчик, в глазах за толстыми линзами очков постоянно играл чертик! На дом он задавал страшно много задач и примеров, всякий раз вызывая у студентов охи и вздохи. Когда он перечислял длинный список номеров задач, то все начинали жаловаться на то, что все это невозможно решить к завтрашнему дню и т. д., так вот у Сергея Валентиновича на это всегда был один ответ: «Студент не человек! Он все может!» И успевали. Зато постоянное решение огромного количества задач так здорово закрепляло теоретические знания и давало такой опыт, как, наверное, ни в одном другом вузе.

Разные разделы физики у нас читали разные преподаватели, многих я не запомнил, во всяком случае, с ними не связаны воспоминания настолько яркие, чтобы стоило ими поделиться.

Михаил Владимирович Волькенштейн (фото: Википедия)

Но одна ярчайшая фигура была на нашем физическом небосклоне. Я хочу рассказать о профессоре Михаиле Владимировиче Волькенштейне. В нашем институте он, по-моему, работал совсем недолго, причем по совместительству. Его основным местом работы был Институт высокомолекулярных соединений Академии Наук СССР, расположенный на стрелке Васильевского острова. До того как эта организация стала именоваться институтом, она существовала на правах Лаборатории в составе Академии Наук. Там собрались истинные ученые, глубоко знающие теорию и умеющие применить ее в практических делах. В связи с этим не могу не вспомнить высказывание одного из видных физиков-теоретиков о значимости теории: «Нет ничего практичнее хорошей теории!». Именно в этой лаборатории было создано сначала «на кончике пера», а потом и практически новое тогда синтетическое волокно, которое позднее «завоевало мир». Я говорю о лавсане. Кстати, возможно, что вам будет интересно узнать происхождение названия этого волокна. Это — аббревиатура, которая расшифровывается как «лаборатория высокомолекулярных соединений Академии Наук».* Михаил Владимирович читал у нас оптику и ядерную физику. Написал я слово «читал» и понял, что применил не то слово. Он не читал, а рассказывал. Обычно он садился на огромный высокий стол для физических экспериментов в физическом кабинете, болтал ногами и рассказывал, да так интересно, что мы не замечали, как пробегало время до конца лекции. С его лекций не хотелось уходить, так бы их слушал и слушал. Очень часто его рассказы были совершенно не в створе учебника по физике, он привлекал интересные сведения и методики, которые непонятно где отыскивал. Хорошо помню, как он привел средневековое чисто схоластическое теоретическое доказательство существования давления света. Заслушаешься! Много позднее я неоднократно встречал его фамилию. Михаил Владимирович стал членом-корреспондентом АН СССР и, кажется, еще позднее — академиком.

 

__________

*Лавсан, известный также как полиэтилентерефталат, был впервые запатентован в 1941-м году в Великобритании, но в СССР впервые произведен в Лаборатории высокомолекулярных соединений Академии наук. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 27)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Мало кто понимал, что же творилось в стране, большинство же было так умело одурачено советской пропагандой, что верили любой галиматье, которой их пичкали. Я не могу не рассказать о реакции моего папы […] Изи на события апреля 1953 года. Успокаивая бабушку, он сказал ей такие слова: «Собаке — собачья смерть! Надо не плакать, а радоваться этому!» Спасибо моему дорогому папуле за все уроки, которые он мне давал в течение моих школьных и студенческих лет, рассказывая об истории страны и о происходящем в ней. Именно благодаря этому я не был так оболванен, как большинство моих сверстников, и хотя на уроках марксизма-ленинизма говорил «правильные» слова, но сам-то не верил ни одному из них, понимая, что это сплошное вранье и обман.

Все чувствовали, что что-то должно измениться в стране, но в какую сторону, никто не знал. И вот 17 апреля 1953 года в газетах появилось сообщение о закрытии дела врачей как надуманного и фальсифицированного. И, как всегда, отыгрались на стрелочниках. Были арестованы и позднее расстреляны следователь по особо важным делам Рюмин, который непосредственно вел это дело, пытал пожилых профессоров и академиков, и еще несколько человек. Но при этом, естественно не были даже названы непосредственные инициаторы этого дела – сам Сталин и его приспешники, которые теперь вели борьбу за власть не на жизнь, а на смерть. Уволенных врачей стали возвращать на работу. Вернулась на работу и тетя Миля. И, хотя все в стране в принципе осталось по-прежнему, но дышать стало легче, во всяком случае евреям. Но не подумайте, что для евреев открылись двери университетов и престижных вузов, что их стали принимать в учебные заведения и на работу, руководствуясь лишь деловыми качествами. Отнюдь! В этих вопросах все осталось по-прежнему. Я в этом имел возможность убедиться на собственной шкуре после окончания института. Но речь об этом — впереди! А пока я продолжал упорно учиться.

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 26)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

ВТОРОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ. Это отступление мало или почти не связано с моей жизнью, но, как мне представляется, может быть интересным. В своем выступлении Антонов-Овсеенко младший затронул, в частности, так до конца и не раскрытое до сих пор дело об убийстве Кирова. Я полагаю, что имя это вам известно, поэтому не буду рассказывать об этом человеке. Во время его выступления я вспомнил, что мне известно об этом непосредственно от человека, который в то время (декабрь 1934 г.) работал в Ленинградском управлении НКВД. После окончания выступления я подошел к Антонову-Овсеенко и сказал ему об этом. Он заинтересовался, но место и время для подробного рассказа было неподходящим, поэтому он дал мне свой номер телефона и попросил позвонить, что я и сделал через несколько дней. Выслушав мой рассказ, он попросил записать его и прислать ему. Я сделал и это, послав напечатанный на пишущей машинке рассказ по почте. Ниже я приведу этот свой короткий рассказ.

У нашей семьи (бабушки с дедушкой и моих родителей) был хороший знакомый Израиль (почему-то его звали Изя) Яковлевич Чоклин. Начиная с революционных лет, он работал в ОГПУ (Особое государственное политическое управление), затем в НКВД, занимаясь, насколько я знаю, контрразведкой по Франции. Уже в наше время я нашел на интернете сведения о нем. Он, как оказалось, из Одессы, знал румынский язык, который очень и очень близок к французскому (в моей жизни даже был случай, когда я реферировал с румынского, не сразу сообразив, что это не французский). Я знал, что во второй половине 30-х годов его арестовали, били, пытали, но так как он не подписал никаких навязываемых признаний и так как он не был членом партии (в то время такое еще могло быть, позднее это стало абсолютно невозможным), то через год или два его освободили. Вышел из тюрьмы он, еще совершенно молодой человек, инвалидом (туберкулез плюс тяжелый диабет). Он был женат (второй раз) на учительнице физкультуры (ее звали Ольгой, отчество не помню). Сам он работать уже не мог. Он нередко бывал у нас (точнее, у бабушки с дедушкой, с которыми жили мои родители), я, когда учился в школе, много с ним общался, но хорошо помню, что никогда при нем или с ним не велись разговоры на политические темы, что не удивительно, если иметь в виду его биографию, прежде всего, то, что он перенес. Примерно в 1949 г. (мне было тогда 14 лет) мы снимали дачу под Ленинградом в Мельничном Ручье. Недалеко от нас снимали дачу Чоклины. Нередко я гулял вместе с ним по поселку. Говорили о разном, но, естественно, никогда не затрагивали политику. И вот однажды без каких-либо предупреждений о том, чтобы я никому об этом не рассказывал (напоминаю, это было сталинское время, когда за разговоры на такую тему можно было, притом очень даже легко «загреметь» далеко-далеко), Изя Яковлевич рассказал мне то, что он знал об убийстве Кирова. Просто рассказал и всё, ни до, ни после рассказа никаких предостережений или предупреждений! Хотя сейчас я понимаю, что человеку, которого надо было предостерегать или предупреждать, такое в то время вообще не следовало рассказывать…

Сергей Миронович Киров (фото: Википедия)

Вот что рассказал Изя Яковлевич. Киров был убит 1 декабря 1934 г. выстрелом в коридоре Смольного, где был обком партии, секретарем которого (и дополнительно ЦК) он был. Незадолго до этого в Москве состоялся пленум ЦК, на котором по какому-то вопросу с замечанием в адрес Сталина выступила Надежда Константиновна Крупская (жена В. И. Ленина). Сталин ее резко оборвал. Киров с места бросил реплику, адресованную Сталину и заканчивавшуюся словами: «Мы тебя выбрали, мы тебя и снимем!». Поскольку Киров пользовался большой популярностью, эти слова показались Сталину серьезными. Первого декабря 1934 г. Киров, во внутреннем кармане которого были тезисы его выступления на пленуме Ленинградского обкома о прошедшем пленуме ЦК, шел по коридору Смольного в зал заседаний и был убит. В то время о происходящем на пленуме ЦК еще было принято рассказывать, поэтому весьма вероятно, что Киров рассказал бы об этом. Когда жене Кирова сообщили о смерти мужа, ее первой реакцией было: «Я знаю, это он тебя убил!». Конечно, она не могла не знать подробностей пленума ЦК, и совершенно ясно, кого она имела в виду. Позднее она закончила свои дни в психиатрической больнице, куда ее определили ее «партайгеноссе». На этом рассказ Изи Яковлевича закончился.

Могу сказать, что к этому времени мой папа уже достаточно «просветил» меня в вопросах советской истории, настолько, что я не рассказывал то, что узнал от Изи Яковлевича, никому, в том числе родителям. Первым человеком, которому я рассказал это, был Антонов-Овсеенко. Но это было уже совсем другое время. В разговоре по телефону я задал Антонову-Овсеенко вопрос, который мучил меня всю жизнь: как решился Изя Яковлевич рассказать это мальчишке, ведь он никогда это не рассказывал старшим. Ответ Антонова-Овсеенко удивил меня, но в то же время и разъяснил загадку. Он сказал, что это-то как раз совсем просто. Дело в том, что он мог надеяться, что я доживу до того времени, когда об этом можно будет сказать вслух. Он даже назвал рассказ Изи Яковлевича «выстрелом в будущее». […]

А теперь можно вернуться к продолжению записок.

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 25)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

ПЕРВОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ. Через много лет после тех событий, а именно, в 1992 году, во время перестройки, когда постепенно стали публиковаться те вещи, о которых ранее говорили лишь шепотом в своем кругу, мы с Фридой пошли в Выборгский дворец культуры на встречу с сыном известного революционера Антонова-Овсеенко (членом Военно-революционного комитета в Петрограде, состоявшего, как мне помнится, всего из пяти человек, по существу, совершивших Октябрьский переворот). В 30-е годы Антонов-Овсеенко, как и многие другие революционеры, был расстрелян.

Антон Владимирович Антонов-Овсеенко (фото: Википедия)

Его сын, в то время школьник, был отправлен в детский дом. Обычно в таких случаях им меняли имя и фамилию, так чтобы полностью стереть эти имена. Но сын Антонова-Овсеенко, которому было лет 12–14, наотрез отказался менять свою фамилию. Как ему это удалось, понять трудно, потому что часто это делалось вообще без согласия ребенка, а то и просто такие дети отправлялись в лагеря, были случаи, когда таких (дальше меньших) детей расстреливали (на то был выпущен специальный указ). Так вот сын Антонова-Овсеенко получил высшее образование, стал историком, специализировавшимся именно на советской истории. На этой встрече он рассказал много о том времени, о судьбе известных людей. Рассказал и о том, что для того, чтобы скрыть масштабы уничтожения людей, родным сообщался «приговор», в котором говорилось «10 лет без права переписки», на деле означавший «расстрел». А я помнил, что тетя Софа (сестра бабушки Аси) рассказывала мне, что у дяди Симона формулировка приговора была именно такой. Больше того, Антонов-Овсеенко рассказал, что позднее родственникам посылали письма с сообщением о том, что человек умер в лагере. Чтобы еще больше запутать дело, в этих письмах указывали придуманные причины смерти (болезни, притом разные) и разное время смерти («размазанное» по годам). У тети Софы была справка из прокуратуры, полученная после войны о том, что дядя Симон умер.

Шимон (Симон) Арье Ляндрес, второй из восьми детей в семье, старший брат Аси Вихман (урожденной Ляндрес).
(фото из семейного архива)

И я решил попытаться выяснить судьбу дяди Симона. Рассказываю об этом, во-первых, потому что это наш родственник, а во-вторых, потому что в его судьбе и всем, что произошло потом с сообщениями о нем, отражается как в капле воды, история этой поганой страны. Это надо знать, помнить и передавать следующим поколениям, чтобы никогда не было забыто. Из дальнейшего поймете, почему рассказываю так подробно. В этих деталях много смысла. Я взял у тети Софы справку, полученную в середине 50-х годов (разумеется, уже после смерти великого вождя и учителя). В этой справке из прокуратуры Ленинграда указывалось, что дядя Симон умер в 1942 г. в лагере от какой-то болезни. Поэтому я написал запрос в прокуратуру с просьбой сообщить о действительной судьбе дяди Симона. Вскоре пришел ответ, весьма и весьма любопытный. В нем говорилось, что прокуратура не может сообщить ничего дополнительного, так как не располагает материалами дела, и что необходимо обратиться в Ленинградское управление Комитета государственной безопасности. Если расшифровать этот ответ, то получалось следующее: во-первых, не было никакого участия прокуратуры и не было никакого суда вообще (в принципе, все и так это знали, но тут уже было официальное подтверждение тому); во-вторых, когда прокуратура посылала родственникам такие справки в середине 50-х годов, то она это делала, не имея дела; такие справки в то время должен был бы посылать КГБ, но они и тогда (уже во времена Хрущева) скрывали свое участие в этих убийствах и дали указание прокуратуре посылать такие справки. Тогда я написал запрос в КГБ и получил ответ, в котором сообщалось, что дядя Симон был обвинен в шпионаже и расстрелян. Дополнительно указывалось, что в Отделе ЗАГС (запись актов гражданского состояния) Смольнинского района Ленинграда можно получить новое свидетельство о смерти с указанием истинной причины и даты смерти. Дело в том, что тетя Софа еще в 50-х годах со справкой из прокуратуры обратилась в ЗАГС и получила свидетельство о смерти брата с указанием даты смерти (1942 г.) и причины смерти (болезнь).

Семен Александрович Ляндрес, двоюродный брат Симона и Аси Ляндрес (фото: Википедия)

Чтобы стали яснее дальнейшие мои действия, мне надо рассказать вам о нескольких членах семьи Ляндресов и о соответствующей веточке генеалогического дерева. У бабушки Аси (в девичестве Ляндрес) был двоюродный брат Семен Александрович Ляндрес. Он еще совсем молодым человеком пошел в революцию и позднее длительное время был секретарем видного деятеля большевистской партии Николая Иванович Бухарина. Бухарин был расстрелян Сталиным в 1937 г., его молодая жена Анна Ларина (сама дочь известного революционера Ларина) много лет провела в лагерях, дожила до преклонных лет и уже во время перестройки выпустила воспоминания о Бухарине. В этих воспоминаниях она воспроизвела политическое завещание Бухарина, которое она тогда запомнила наизусть, потому что в письменном виде это была бы бомба, которая немедленно стоила бы ей жизни. Она много писала о Семене Александровиче Ляндресе. Этот человек, надо сказать, уцелел чудом. Когда был арестован Бухарин, друзья посоветовали ему поскорее убраться из Москвы, с глаз долой, что он и сделал. Это определенно спасло ему жизнь, но все-таки не спасло от лагеря. Через несколько лет, когда волна арестов и расстрелов пошла на убыль, его нашли, но не расстреляли, а отправили в лагерь, где он и провел, по крайней мере, 10 или 12 лет, но зато уцелел.

Так вот, у меня появилась мысль о том, что, возможно, Семен Александрович назвал на допросах имя своего двоюродного брата (а дядя Симон, насколько я знаю, работал вольнонаемным в военно-строительной организации), что и стало поводом (конечно, не причиной, потому что причины для ареста в то время вообще не были нужны!) для ареста дяди Симона. В полученном мною письме из КГБ был номер телефона, по которому я и позвонил. Позднее я говорил по телефону с тем сотрудником КГБ, который мне ответил, несколько раз. Прежде всего, я сказал, что хотел бы посмотреть дело (я читал, что во время перестройки такое право предоставляли родственникам), но получил ответ, что они такого права не дают. Тогда я высказал свое предположение о поводе для ареста и долго ждал ответа. По телефону я слышал, как этот человек перелистывал дело, в конце концов он сказал, что в деле об этом ничего нет.

Я поехал в ЗАГС Смольнинского района, имея в руках свидетельство о смерти дяди Симона, полученное в 50-х годах (назовем его № 1; потом поймете, почему такая нумерация нужна). Прежде всего, мне сказали, что я должен вернуть это старое свидетельство о смерти. Но я вовсе не собирался это делать. Я сказал, что оно было у бабушкиной сестры и затерялось. Тогда мне выдали новое свидетельство (№ 2), в котором была указана подлинная (наверно!) дата смерти (январь 1938 г.) и причина смерти (расстрел). Но ведь сотрудник КГБ, с которым я говорил по телефону, сказал мне, что в новом свидетельстве о смерти будет указано и фактическое место смерти (Ленинград), а в свидетельстве № 2 в этой графе был прочерк. Работники ЗАГСа ничего не могли сказать мне по этому поводу, так как такой информации от КГБ они не получили. Взяв это свидетельство № 2, стал снова звонить в КГБ. В ответ сотрудник, с которым я уже говорил ранее, стал извиняться, сказав, что у них сейчас очень много работы и что это его упущение. Добавил, что отправит в ЗАГС новое письмо и что через неделю я смогу снова обратиться в ЗАГС за получением нового уточненного свидетельства. Я понимал, что я не смогу сказать, что и это свидетельство № 2 потеряно (всего за одну неделю!), но и отдавать его просто так не хотел. Поэтому с этого свидетельства я снял ксерокопию (хорошо, в это время такое стало возможным). В ЗАГСе мне пришлось это свидетельство № 2 отдать, и взамен я получил еще одно свидетельство о смерти № 3 (в котором уже было указано дополнительно место смерти — Лениград). Когда кладешь на стол рядом три свидетельства, в которых указано одно имя и год рождения (то есть это явно один и тот же человек), то из их сравнения ясно видна лживость этой власти.

Мы уже начали мысленно собираться уезжать из этой страны, но я боялся, что таможня может не разрешить вывезти эти три свидетельства и, тем более, письмо на бланке Ленинградского управления КГБ. Поэтому я воспользовался очередным приездом Салика в Москву и отдал ему оригинал письма, оригиналы двух свидетельств и ксерокопию второго свидетельств, оставив себе ксерокопии всех этих документов. В приложении к этим запискам я привожу сканированные копии этих документов.*

 

_______

*Документы эти в семейном архиве пока не нашлись, но поиски продолжаются. (Примечание Аси Перельцвайг)

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 24)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Первая экзаменационная сессия

Самая первая экзаменационная сессия запомнилась мне не тем, что она в чем-то отличалась от многих последующих (экзамены есть экзамены со всей их волнительностью, но тут ничего нет интересного для рассказа, я готовился к экзаменам в течение всего семестра, и поэтому они проходили довольно обыденно и скучно), а тем, какое это было время.

(http://minsknews.by/wp-content/uploads/2016/04/1953-delo-vrachey.jpg)

Сессия началась сразу же после Нового года, то есть после 1 января 1953 года. Вам, возможно, эта дата ничего не говорит, а для людей моего поколения этот год, начавшийся с веселой встречи Нового года, полон событий, которые не забываются. 13 января в газетах появилось сообщение о деле врачей. Поскольку вы, возможно, вообще ничего не знаете об этих событиях, а если и знаете, то, по-видимому, совсем немного, то я позволю себе немного рассказать вам об этом времени, как оно запомнилось мне. А было мне тогда всего лишь 17,5 лет. В небольшом скромном сообщении, которое, как мне помнится, было опубликовано на последней полосе газет, сухо говорилось о том, что разоблачена и арестована группа врачей (следовал список из десятка фамилий, явно еврейских), которые будто бы в течение многих лет травили и убивали видных советских руководителей и готовили грандиозный заговор. Это был типичный советский прием — маленькое сообщение на последней полосе газет, но что началось после этого. Начиная со следующего дня все газеты и радио как будто взбесились, каждый номер газеты был полон гневных писем трудящихся, сообщений о собраниях общественности, и все дружно клеймили позором этих людей, при этом особое смакование заключалось в многократном воспроизведении их полных имен, отчеств и фамилий. Говорить о какой-то законности в этой поганой стране вообще не приходится, но представляю, как всему миру было противно все это видеть. Здесь, в США задерживают человека с оружием в руках на месте преступления, из дула его пистолета еще струится дымок, но никто не посмеет назвать этого человека преступником, во всех газетах можно увидеть лишь одно слово suspect (подозреваемый), пока вину не установит суд, а тогда этих, как здравомыслящим людям было ясно и в то время, совершенно невиновных людей клеймили на каждом углу как преступников и бандитов, требуя уничтожить, как бешеных собак и т. д. и т. п. Можешь себе представить мое самочувствие, когда я должен был ходить в институт, смотреть в глаза ребятам из моей группы и преподавателям на экзаменах. Мне повезло в том, что ребята в моей группе все без единого исключения оказались разумными и тактичными: не было ни единого упоминания о происходящей вакханалии и отношение ко мне было таким же, как ранее, ровным, без ненужной участливости. Я это оценил и не забуду. Дома обстановка была гнетущей. Никто не знал, что же последует за этим, но все чувствовали, что грядет что-то страшное. Уже в предыдущие годы евреев никуда не принимали на работу, иногда увольняли без всяких причин, но тут началась полная вакханалия. Особенно больно все эти события ударили по врачам, как тогда писали, «еврейской национальности». Началось все с того, что больные в поликлиниках и больницах в этой наэлектризованной обстановке стали отказываться от услуг еврейских врачей-убийц, а потом последовал следующий шаг — евреев-врачей стали просто увольнять.

Сестры Мина и Миля Вихман (фото из семейного архива)

Так оказалась без работы мамина младшая сестра тетя Миля. Это теперь, после опубликования архивных документов стало ясно, что же было задумано Сталиным: создать в стране совершенно нетерпимую предпогромную обстановку, а затем, ссылаясь на необходимость защиты еврейского населения, вывезти его в Сибирь и на Дальний Восток в товарных вагонах, при этом уничтожив значительную часть в пути, а остальных выбросить в непригодных для жизни местах под открытое небо. Опыт у Советской власти в этом отношении был достаточно богатый: ряд народов Северного Кавказа и Крыма уже подвергся такому обращению в 1944 году. Так «весело» начался 1953 год.

И, наверное, все бы так и произошло, если бы не подох великий кормчий коммунизма Сталин. В начале апреля появились сообщения о его болезни, а через несколько дней — а именно 5 апреля — сообщение о его смерти.* Сейчас трудно поверить, что могла быть такой реакция народа на это. Ведь в течение нескольких десятилетий он и его клика терзали страну: тут и коллективизация сельского хозяйства, доведшая страну с самыми богатыми в мире черноземами до настоящего голода (1932-1933 годы), и проводившаяся бешеными темпами индустриализация, и страшные чистки 30-х годов, и война, как теперь стало известно, инициировавшаяся этой бандой. А народ искренне оплакивал смерть тирана. Хорошо помню, как плакала бабушка Ася, родного брата которой дядю Симона расстреляли в 1938 году ни за что, обвинив в шпионаже в пользу Японии, Германии и заодно еще нескольких стран.

В этом месте моих заметок сделаю два небольших, но вовсе не лирических, отступлений.

____________

*На самом деле, в марте, а не в апреле. (Примечание Аси Перельцвайг)

 

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ (часть 23)

ГЛАВА 4. ИНСТИТУТ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Учеба в институте

Должен сразу сказать, что Военно-механический институт, который был кузницей кадров для военной промышленности, отличался хорошей материальной базой (отличными лабораториями, спецкабинетами, повышенной стипендией для студентов) и сильным преподавательским составом. Так что в целом я не могу пожаловаться на то, что судьба распорядилась так, что я стал студентом этого института. Я еще расскажу подробнее об учебе в институте. Несколько слов об институте в целом. В институте было тогда три факультета: артиллерийский, боеприпасов и ракетный. Разумеется, факультеты так не назывались. По общему советскому правилу не называть вещи своими именами факультеты носили нейтральные мирные названия: машиностроительный, приборостроительный и механический. Я попал на первый в этом списке. Попал случайно — по той причине, что мне уже было не до выбора, не говоря уже о том, что если бы мне предложили выбор, то не зная, чему же учат на том или ином факультете, я все равно не смог бы сделать осознанный выбор. Думаю, что «заталкивая» меня именно на артиллерийский факультет, директор руководствовался самыми лучшими чувствами, ведь на этом факультете можно было получить наиболее широкое инженерное образование, что позволило бы в будущем работать практически в любой области промышленности. Два других факультета давали более узкое специализированное образование.

Никто не проводил со мною соответствующую работу, не вдалбливал мне в голову, что я должен хорошо учиться, я это чувствовал потрохами и шкурой. С первого дня я начал учиться по серьезному, вкладывая все силы в учебу, считая, что это моя работа, за которую мне еще и платят стипендию. Лишь в первом семестре я получал обычную стипендию (всем без исключения поступившим в институт была дана одинаковая стипендия), но уже после первой зимней экзаменационной сессии и до окончания института я получал повышенную стипендию (на 25% выше обычной). А вообще все было любопытно. В конце декабря 1952 года началась первая зачетная сессия. Первый зачет был по металлургии. Никто из студентов не знал, как будет проходить зачет, а на вопрос об этом наш преподаватель Крупицкий отвечал кратко и доходчиво: «Я буду спрашивать, а Вы будете отвечать!». Я очень сильно волновался и поэтому нес какую-то ахинею в ответ на вопросы преподавателя, причем, произнося эти слова, отчетливо понимал, что предмет я хорошо знаю, правильный ответ был передо мною, но язык был как бы отключен от мозга и молол чепуху, и то, что это чепуха, я понимал. Интересно, что перед зачетом я легко отвечал на вопросы ребят, в том числе и на тот вопрос, который был мне задан на зачете, а тут я стал как будто загипнотизированным. Короче говоря, свой первый зачет в институте я просто не сдал. Пришлось через несколько дней его пересдавать, что я благополучно и сделал без запинки. А вообще за все годы учебы в институте (а это 5,5 лет) все экзамены были сданы мною только на 5. Да, у меня в «матрикуле» (зачетной книжке) были только лишь отметки «зачтено» (для зачетов) и «отлично» (для экзаменов). Пишу я это вовсе не для хвастовства, а в доказательство того, что золотая медаль была дана мне не зря, что я оправдал надежды моих школьных учителей, что диплом с отличием я тоже получил не с натяжкой, как это бывает, а честно его отработал.

Выписка из зачетной ведомости (из семейного архива)

Кстати, забегая вперед, расскажу здесь же, как проходил мой последний экзамен в институте. Это был экзамен по автоматике и телемеханике. Преподаватель меня хорошо знал по практическим и лабораторным занятиям, да и по лекциям, ни одну из которых я не пропустил. Тем не менее, то, что произошло на этом экзамене, было для меня неожиданным и хорошо запомнилось. Я всегда любил сдавать экзамены в числе первых и не терпел ожиданий. Так и на этот раз: я вошел в аудиторию в первой группе, вытянул билет, подошел к доске и начал готовиться: написал наверху фамилию, номер билета, успел лишь написать номер вопроса (единицу в кружочке) и собрался писать ответ по первому вопросу, как вдруг преподаватель (к сожалению, не помню ни его фамилии, ни имени и отчества*) окликнул меня и попросил подойти к столу. Я посмотрел на доску, на которой еще не было ничего по существу дела, а потому не могло быть и ошибок, и в полном недоумении подошел к столу. Мое недоумение усилилось, когда преподаватель протянул мне зачетку. Я машинально взял ее и вопросительно смотрел на преподавателя. Он произнес лишь: «Все, идите!». Ничего не понимая, я вышел в коридор. В голове лишь крутилось «За что?». Ребята, ожидавшие своей очереди, обступили меня и стали расспрашивать, что случилось, какой билет был у меня и т. п. Я, будучи в совершенно невменяемом состоянии, лишь тупо смотрел на них, не в силах вымолвить ни слова. Это продолжалось несколько долгих секунд, пока кто-то из ребят не взял зачетку из моих рук и не открыл ее. В ней стояла «пятерка»! Вот так я сдал последний экзамен в Военно-механическом институте. Нет! Не подвел я Алексея Ивановича Дыкова!

________________

*Согласно найденным в семейном архиве документам, фамилия этого преподавателя была Диомидов. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)