ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 6. СЕМЬЯ (часть 52)

ГЛАВА 6. СЕМЬЯ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Новая квартира на Гражданке

Вид на д. 5 по улице академика Байкова, в глубине двора. Наша квартира (№49) угловая на последнем этаже. (фото: Гугл мэпс)

Жили мы вдвоем (а потом и втроем) в маленькой комнатке площадью около 7‑8 квадратных метров. Но нам страшно повезло. Весной 1975 года институту, в котором я работал, выделили несколько кооперативных квартир, и одна из этих квартир была дана мне. Дом строился быстро, и уже 8 августа 1975 года я получил ключи от квартиры […]. Мне было очень нетрудно запомнить эту дату, ведь в этот день мне исполнилось ровно 40 лет. Я перевез в эту квартиру свои инструменты, привез различные строительные материалы, и начал работы по приданию квартире вида, пригодного для жилья. Привез туда и раскладушку, так что смог иногда оставаться там ночевать. Зимой 1975–76 годов мы постепенно перебрались в новую квартиру. [Асе] к тому времени было уже три с половиной года. Я еще долго после того, как мы переехали в новую квартиру, обустраивал ее, делал хорошие полки в стенных шкафах, покрыл паркетом бетонную ступеньку перед выходом на балкон и т. д. и т. п. Главным делом было достать соответствующие строительные материалы (древесно-стружечные плиты, деревянные рейки и др.). При этом бывали ситуации, когда ярко проявлялись характерные особенности советского строя. Так, однажды утром в субботу я отправился на находящуюся в нескольких трамвайных остановках от нас стройку. Работы там заканчивались, а я знал, что после стройки остаются валяться деревянные рейки и др. пригодные для использования дома строительные материалы. Так и было: невдалеке от уже почти построенного жилого дома лежала большая куча реек. Это была именно куча, потому что так выглядело бы содержимое спичечного коробка, если его перевернуть над столом. При этом большинство реек были заляпаны строительным раствором, который можно было дома отскрести. Я обратился к одному из строителей, вышедшему из строительного домика на колесах, с вопросом о том, можно ли взять несколько реек из этой кучи. Ответ был положительный «Все равно будем сжигать!». Я отобрал несколько реек, отложил их в сторону и стал связывать. В этот момент из домика вышел какой-то по виду начальник и спросил меня, что я здесь делаю. Я ответил, что мне разрешили взять несколько реек. Но мне было велено положить их обратно и уходить. На это я сказал, что ведь их собираются сжигать. Ответ был таков: «Да, действительно, мы будем все это сжигать, но брать нельзя…». Характерный пример советской системы в действии!

Первые годы, до тех пор пока [Ася] не ходила в школу, мы [ее] видели редко, в основном по выходным дням, так как [она] жила у бабушки и дедушки на Новочеркасском проспекте. Ведь мы оба работали, здесь днем некому было быть с [ней], а с детским садом [она] не дружила. Повышенная чувствительность к разным вирусам и микробам не позволяла [ей] ходить, как многие другие дети, в детский сад. Стоило [ей] появиться в детском саду, как [она] вскоре заболевала. Обычно период посещения детского сада длился один–два дня, [ее] личный рекорд составлял три дня. После этого [ее] долго лечили, полностью вылечивали, до такого состояния, что зимой или ранней весной во время гуляния [она] могла уже кувыркаться в снегу и приходить домой совершенно мокрая, но стоило [ей] появиться в детском саду, как [она] сразу же заболевала снова. Ведь в группе обязательно кто-нибудь из детей бывал простужен, кашлял и чихал. А [ей] много не надо было…

Когда же подошел момент поступления в школу (это было в 1979 году), то [Ася], наконец, полностью перебралась к нам. Мы долго ломали голову над вопросом, как же нам все организовать. Дело в том, что во всем нашем квартале (между Тихорецким и Светлановским проспектами и улицей Академика Байкова) было всего несколько домов, днем было пустынно, и потому страшно было бы оставлять [ее] одну, чтобы [она] сама ходила в школу, расположенную в другом конце квартала. Сначала мама перешла на половинный режим работы в НИИДС (НИИ дальней связи, который мы дома переименовали в НИИ домашних сырников), но вскоре мы поняли, что это не имело смысла, так как к четырем рабочим часам добавлялось примерно 2 часа на дорогу туда и обратно, в результате рабочий день мамы укорачивался ненадолго, а зарплата сокращалась вдвое (и отпуск тоже). В конце концов было решено перейти на работу бухгалтером в жилищно-строительном кооперативе (ЖСК). Появляться там надо было один раз в неделю вечером, а основная работа была дома. Иногда надо было съездить в банк, но эти поездки приходились на дневное время, когда [Ася] была в школе, так что все устроилось самым лучшим образом. Правда, пришлось осваивать новую специальность, но мама довольно быстро во всем разобралась. Во многом ей помогла Циля Григорьевна, которая к тому времени уже долго сама работала бухгалтером в ЖСК, в возникающих вопросах мы нередко разбирались сами. Я, конечно, бухгалтерию не знал и сейчас не знаю, но помогал простой, как говорят, «рабоче-крестьянский» здравый смысл. Помню, как-то маме сказали, что при подготовке годового баланса надо такие-то цифры сложить, а такие-то вычесть (при этом оперировали такими непонятными для нас словами как «сальдо», «дебет» и др.). Мама все рекомендуемое тщательно выполнила, но «баланс не сошелся», то есть оставалось какое-то расхождение. Мама несколько раз все пересчитывала, но результат от этого не менялся. Мы стали разбираться сами. При этом я нашел ошибку: в одном месте какие-то расходы или поступления были отнесены, по моему мнению, не на ту статью. Я сказал об этом маме, но она возразила, что она сделала точно так, как ей рекомендовали, и показала свои записи. Да, все было именно так, но я чувствовал, что по здравому смыслу должно было быть иначе. Мне стоило немалых трудов уговорить маму сделать по-моему. В конце концов она решила попробовать, и… чудо!.. все сошлось!

Вид на лесопарк Сосновка, Тихорецкий пр. (фото: Гугл мэпс)

Место, где мы жили, было около парка Сосновка. Фактически это был настоящий лес. Хорошо помню, как в первые годы, когда еще не был застроен весь квартал, в этом лесу мы […] собирали грибы (даже белые). Зимой я [Асю] возил на санках, потом мы стали вместе кататься на лыжах. Как это было здорово, ведь лыжи можно было надевать прямо около нашей парадной, так в лыжах переходить через Тихорецкий проспект и идти в Сосновку. Однажды, когда [Ася] была еще совсем маленькой (было [ей] тогда годика три), мы пошли гулять с санками в Сосновку. Во время прогулки к [ней] подошел огромный сенбернар, ростом с [нее]. Это очень добродушные собаки. Ему хотелось поиграть с [ней], но [Ася] никак не реагировала на его «подходы». Тогда он слегка ткнул [ее] носом в шубу. [Она], конечно, упала на спину. Слава Богу, не испугалась!*

Если вы еще помните начало моего рассказа, мы с мамой, папой и Лорой все вместе жили в одной большой комнате на Загородном проспекте у Пяти углов. На Гражданке мы втроем жили уже в 4-комнатной квартире: одна большая комната была гостиной, отдельные спальни были у нас с мамой и у [Аси], четвертая (самая маленькая комната, площадью всего около 7 кв. метров) служила мне кабинетом для работы. Так вот, когда [Ася] пошла в школу, то выдала «заявление» о том, что теперь тебе нужна еще одна комната, так чтобы была спальня и отдельная комната для занятий…

Нам очень повезло с соседями по лестничной площадке […]: Богуславскими (Сашей, Валей и их сыновьями Костей и Димой) и Вавиловыми (Витей, Галей и их дочками Катей и Надей). Мы были очень дружны, всегда помогали друг другу во всем. Достаточно сказать, что даже теперь, после того как мы уехали так далеко, что даже теряются связи с родственниками, с нашими соседями мы связи не теряем. Иногда переписываемся и звоним им по телефону. Все они такие же трудяги, как и мы, честные и высокопорядочные люди. […] С большой горечью восприняли мы сообщение о болезни и смерти Саши Богуславского.

_______

*На самом деле, еще как испугалась и боюсь больших собак до сих пор, даже самых доброжелательных. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 6. СЕМЬЯ (часть 51)

ГЛАВА 6. СЕМЬЯ

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Знакомство и жизнь на Новочеркасском проспекте

Фрида Яковлевна Перельцвайг (фото из семейного архива)

До сих пор я рассказывал о событиях моей жизни, связанных то с учебой, то с работой, то с дальнейшей учебой. Пришло время рассказать о том, как я познакомился с [Фридой]. Было это на свадьбе моего двоюродного брата Жени Вихмана, которая состоялась в ресторане «Москва» в апреле 1971 года. Фрида мне очень понравилась, но я считал, что не мог подойти к ней и представиться, так как она была приглашена Витей Вихманом.* Наша вторая встреча с Фридой состоялась приблизительно через месяц на дне рождения у Вити Вихмана, то есть 10 мая 1971 года. Мое мнение о Фриде подтвердилось, но я ничего не мог поделать. Кстати, вскоре Фрида закончила Ленинградский институт точной механики и оптики.

Приблизительно еще через месяц я случайно узнал, что Вите Фрида не очень-то и нравится. Во всяком случае, он вовсе не собирался связывать с ней свою жизнь. И тут я, в общем человек довольно нерешительный, набрался храбрости и позвонил Вите. Я задал ему вопрос «в лоб» и получил благоприятный для меня ответ. После этого я с чистым сердцем мог звонить Фриде и назначать встречу.

Все лето мы с ней встречались, гуляли, ходили на концерты и в театры. В частности, я хорошо запомнил, что именно этим летом мы с Фридой были на нескольких концертах Дюка Эллингтона, который в тот год приехал в Ленинград на гастроли (это был его первый и единственный приезд в СССР). Мне с большим трудом удалось тогда достать билеты на несколько его концертов.

Во время медового месяца в Сухуми, октябрь 1971 г. (фото из семейного архива)

К концу лета нам обоим показалось, что мы уже достаточно хорошо знаем друг друга и настолько подходим друг другу, что можем связать наши жизни. Вот мы и подали заявление во Дворец бракосочетания на набережной Невы. Восьмого октября состоялась торжественная регистрация нашего брака. […]

Мы оба не хотели пышной свадьбы, соглашаясь с Ромой Пугачом в том, что это праздник для двоих. Поэтому на следующее же утро мы улетели в отпуск в Сухуми.

До конца 1975 года мы жили в квартире Якова Рувимовича и Рахили Исаковны на Новочеркасском проспекте.** Маленькое отступление в связи с названием этого проспекта. В Ленинграде этот проспект относительно новый, он появился лишь в советское время и сразу получил название Новочеркасского. Приблизительно в конце 70-х или в начале 80-х годов его переименовали в Красногвардейский. Так вот, после падения Советской власти началась эпоха торопливых переименований названий улиц (как будто это было главным, что определяло жизнь людей). При этом были случаи возвращения дореволюционных исконных названий, но было немало и смешных примеров переименований. Одним из таких примеров и было возвращение Красногвардейскому проспекту его предыдущего названия — Новочеркасский. Авторы этого переименования не знали, что первоначальное название проспекту было дано в память о Новочеркасском полке, который одним из первых стал на сторону молодой Советской власти во время Октябрьской революции. Вот такие «пирожки с котятками»! Другой не менее смешной пример: как только Украина объявила о своей самостоятельности и независимости от России, самым первым делом она «ушла» от московского времени (так украинские националисты не любили Россию и все связанное с ней). И что же получилось в результате? Уйдя от московского времени, они «вляпались» в израильское […]!

Жили мы очень дружно, я имею в виду не только нас с Фридой, но и своих тестя и тещу. К сожалению, Фрида никогда не была близка и не дружила со своей мамой. При этом иногда бывала смешная ситуация, когда она жаловалась мне на свою маму. К счастью, у меня хватило ума не поддерживать ее в этом и советовать решать возникающие с мамой разногласия самой, без моего участия. Ведь я понимал, что, независимо от того, кто из них был прав или виноват в той или иной ситуации, они между собой в конце концов помирятся, а я, если попытаюсь поддержать Фриду против ее мамы, стану врагом Рахили Исаковны, чего я не хотел, так как уважал и любил ее, кроме того, я был ей и Якову Рувимовичу очень благодарен за ту неоценимую помощь, которую они оказывали нам в тот трудный период, когда Ася была маленькой, а мы оба работали. У меня и до сих пор сохранилось самое теплое чувство по отношению к Рахили Исаковне. Я не знаю, кто из них обеих (мама или дочка) виноват в том, что их отношения не сложились такими, какими им было бы положено быть, возможно, что вину они должны разделить между собой, но я знаю одно: в такой ситуации дочка должна сделать первый шаг навстречу маме. Я неоднократно говорил Фриде буквально следующее: «Фрида! Если тебе не нравится муж, найди себе другого мужа. Если тебе не нравится дочка, роди себе другую дочку. Но если тебе не нравится мама, тут ничего сделать нельзя. Мама у человека одна!». С сожалением должен констатировать, что все мои подобные призывы, да еще в течение многих лет, оказались тщетными и безрезультатными. Отношения Фриды с мамой так и не наладились, если не сказать, что ухудшились…

________

*Виктор и Евгений Вихманы — родные братья, дети Оси Вихмана, младшего брата Мины Самуиловны Вихман (в замужестве Перельцвайг), мамы автора. (Примечание Аси Перельцвайг)

**Яков Рувимович и Рахильи Исаковна — родители Фриды. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 50)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Французский, английский языки и реферирование

В школе и в институте я учил французский язык. Учил старательно, получал пятерки, но, честно говоря, занимался им без души, так как считал, что инженеру он совсем не нужен. Да и вообще отношение к изучению иностранного языка как в школе, так и в институте было безразличным, примерно таким же, как к изучению марксизма-ленинизма, — учить, конечно, надо, но вот вопрос — зачем… Ведь, действительно, контактов с заграницей тогда совсем не было, более того, они прямо запрещались. (Помню, когда меня командировали в Москву на международную выставку «Автоматизация-68», то мне было дано прямое указание не вступать ни в какие контакты с иностранцами. Полный бред! Институт оплатил мою командировку, чтобы я узнал что-то новое и полезное для моей работы, и при этом запретил задавать какие-либо вопросы. Такова была советская действительность!) Мое отношение к изучению французского языка было одной из ошибок моей жизни. Если бы я по-настоящему выучил французский язык, то это было бы здорово. Но — не выучил!

Когда я учился уже на 5-м курсе института (а изучение французского языка закончилось на 3-м курсе), то мне, можно сказать, подвернулась замечательная возможность изучить английский язык. У соседки по нашей лестнице в доме на Загородном проспекте, жившей этажом выше, была сестра, которая была замужем за американцем, точнее, бывшим американцем, а до того бывшим российским гражданином. Он-то и стал учить меня английскому языку. Несколько слов об удивительной истории Моисея Семеновича (так звали моего учителя). Его родители то ли перед революцией, то ли сразу после нее сделали шаг в правильном направлении и эмигрировали в США. Моисей Семенович был тогда маленьким мальчиком. Став молодым человеком, он увлекся социалистическими идеями, вступил в американскую коммунистическую партию, а в 30-х годах поехал в Советский Союз помогать строить социализм. Насколько сильны были его убеждения, говорит тот факт, что, уезжая, он бросил всех родных. Во время Отечественной войны он воевал, на фронте потерял руку. После войны он никуда не мог устроиться работать: мало того, что еврей, так еще и американец! Поскольку он имел инвалидность, его не могли назвать тунеядцем и выселить из Ленинграда. Жена его работала научным работником (она была биологом, занималась птицами, в частности, гагарами), а Моисей Семенович стал давать частные уроки. Он был очень образованным человеком, прекрасно владел русским (на котором говорили у них в семье), английским, немецким, идишем и ивритом. Учителем он был замечательным. Надо сказать, что он работал не только за деньги. Когда мои мама и папа обратились к нему с просьбой научить меня английскому языку, то он сказал, что будет это делать при условии, что я буду работать так напряженно и много, как он будет требовать. «Потому что я хочу видеть результаты своей работы», — добавил он. Мы занимались два раза в неделю, но я еле успевал выполнить все заданное. Всего мои занятия длились год с небольшим. Потом я начал работать, вскоре попал по скорой помощи в больницу с камушком в почке (кстати, именно тогда в больнице я познакомился с Володей Дрейденом), после чего должен был срочно поехать в санаторий в Трускавце (Западная Украина), и занятия как-то сами собой прервались. За такой сравнительно короткий срок я не только почувствовал вкус этого языка, но уже весьма прилично говорил, выучил много стихов, читал книги… К сожалению, мое умение говорить и понимать услышанное никак не закреплялось, а наоборот, слабело из-за полного отсутствия контактов. Когда меня как-то послали в командировку в Москву на международную техническую выставку, то в 1-м отделе специально инструктировали, чтобы с иностранцами не говорить (а зачем было тогда ехать?), адрес не только служебный, но и домашний ни в коем случае не давать и т. п. На той выставке я прекрасно объяснялся с представителями западных фирм по-английски. Я очень благодарен Моисею Семеновичу за все, что он сумел вложить в мою голову.

Когда я стал учиться в аспирантуре, изучать шире и глубже гидравлику и пневматику, то узнал о существовании реферативного журнала по гидравлике и пневматике, выпускаемого ВИНИТИ (Всесоюзным институтом научной и технической информации АН СССР). В этом ежемесячном журнале публиковались краткие рефераты статей и патентов, выходящих во всех странах мира на всех языках. Я знал, что реферирование производится специалистами по соответствующей отрасли и лишь редактируется в этом институте. Просто переводчиков туда не брали. Жена моего подмосковного знакомого пневматика, работающая переводчицей в одном с мужем закрытом институте, желая иметь приработок, обратилась в этот институт, но получила отказ. Зато туда приняли ее мужа, так что они делали работу вдвоем. Я тоже решил попробовать. Во время моей очередной командировки в Москву я заехал во ВИНИТИ, меня расспросили, выяснили, что у меня два языка (французский и английский, который к этому времени я знал много лучше французского) и предложили попробовать, при этом сказали, что референтов с английским языком у них достаточно в Москве, и поэтому спросили мое отношение к тому, что в основном я буду получать материалы на французском языке. Мне оставалось сказать, что меня это не пугает, хотя я и был несколько напуган услышанным, поскольку чувствовал, что французский язык я порядком подзабыл. Мне дали несколько брошюр с инструкциями и предложили на выбор несколько французских патентов, с тем что окончательное решение будет принято после получения и изучения моих первых рефератов. Задача заключалась в том, чтобы, прочитав патент (или статью), написать краткое изложение сути (новизны). При этом, как правило, было нежелательно использовать рисунок или рисунки из текста патента (или статьи), так как это усложнило бы работу по подготовке издания журнала. Нужно было постараться изложить суть словами. Существовало ограничение размера реферата. Типовой размер реферата — приблизительно половина машинописной страницы (через два интервала). Сейчас стыдно рассказывать об этом, но я хорошо помню, что вначале мне было безумно трудно разбираться во французских текстах. Я все забыл! Ведь английский язык просто вытеснил не слишком прочно усвоенные знания по французскому языку. Практически за каждым словом мне пришлось лезть в словарь. Когда же, обратившись в словарь по поводу внешне вроде бы знакомого слова (“la”), я, к стыду своему увидел «артикль женского рода», я понял глубину своего падения. Но, как это ни покажется странным, восстанавливаются знания значительно быстрее и легче, чем приобретаются. Поэтому уже вскоре я читал патенты и статьи в метро, а дома лишь печатал. Как же это было трудоемко, я понимаю лишь сейчас. Надо было напечатать 3 экземпляра, исправить неизбежные описки и внести то, что не могло быть напечатано на русскоязычной пишущей машинке (например, названия фирм и т. д.), во всех экземплярах. Действительно, большинство присылаемых материалов было на французском языке (процентов 70). Оплата была, можно сказать, смехотворной. За каждый патент или статью я получал сначала около двух рублей, потом ставки повысили аж до трех рублей[1]. От объема самого первоисточника эта плата почти не зависела, как не зависела от размера реферата (так что не было стимула писать длинно, скорее, наоборот). Должен отметить, что прочитать патент (в основном присылали именно их) было полдела, сначала мне было безумно трудно кратко и четко изложить суть по-русски. Хотя папа неоднократно уговаривал меня бросить это дело из-за оскорбительно низкой оплаты, но я этого не делал до самого отъезда в США и не жалею об этом. Реферирование дало мне очень много как в поддержании знания французского и английского языков, освоении технического и научного жаргона, так и в совершенствовании в русском языке. Если сначала я писал рефераты от руки и затем долго и мучительно их правил, то впоследствии правки были нужны относительно редко и были они минимальными. Я научился кратко и ясно излагать мысли на родном языке, а это, как выяснилось, тоже не так уж просто. Позднее, когда я привез показать своей научной руководительнице Елене Васильевне Герц главу своей диссертации, то единственным огорчением было то, что она была напечатана всего лишь в одном экземпляре. Правки не понадобились, зато пришлось перепечатывать все в четырех или пяти экземплярах.

Много лет я не виделся с Моисеем Семеновичем, и вот какая у нас произошла встреча. Было это, мне кажется, в семидесятых годах. Я приехал в аэропорт Пулково, чтобы отправиться в очередную командировку, вхожу в здание аэровокзала — навстречу мне идет улыбающийся Моисей Семенович. Насколько я помню, он всегда одевался весьма скромно, а тут он какой-то весь блистающий, в руке огромный шикарный чемодан. Мы остановились. Я почему-то решил, что он едет из отпуска (а что еще я мог вот так сразу предположить?). Он подтвердил эту мою догадку, а на вопрос «Где Вы были, в Крыму?» неожиданно услышал ответ «В Нью-Йорке». Наконец, Моисей Семенович смог вырваться повидать своих родных, которых не видел несколько десятков лет… Я торопился на самолет, да не хотел задерживать и его. Встреча была краткой, но вид сияющего Моисея Семеновича и сейчас перед моими глазами. Я так и не знаю, понял ли он, какую ошибку совершил, приехав в СССР «помогать строить социализм».

_______________

[1] Что такое было тогда 2 рубля, видно из цен на некоторые основные продукты питания: буханка хлеба — приблизительно 20 копеек, масло — около 3 рублей за кг и т. д. (Примечание автора)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 49)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

О гипнозе, каким я его наблюдал вблизи

Возможно, некоторые могут сказать: «Подумаешь! Гипноз — дело известное, ничего таинственного и непонятного в этом давно нет. И т. д. и т. п.» Я с этим никак не могу согласиться. Не исключаю того, что и я бы полагал, что явление это вполне материальное, никакого чуда в нем нет, наука уже давно все объяснила, этому могут научить в медицинском институте… Все это так, если бы я сам не наблюдал это явление вблизи, совсем вблизи. А когда видишь такое, то нельзя назвать это другим словом, кроме слова «чудо».

Тут, может быть, стоит сначала отвлечься от гипноза и рассказать о карточных фокусах, которые проделывал, сидя со мною за одним маленьким столом, Александр Аркадьевич Дрознин, который в то время работал заместителем главного инженера нашего главка (Главного управления танковой промышленности Министерства оборонной промышленности). Я был в ту пору молодым инженером и находился в командировке со своим руководителем начальником сектора Борисом Павловичем Егоровым в Омске. Мы с ним оказались в одном трехместном номере заводской гостиницы вместе с Александром Аркадьевичем Дрозниным. Прежде всего, нужно сказать несколько слов о личности этого человека. Он был еврей и именно поэтому был заместителем главного инженера главка, а не главным инженером или начальником главка, что больше подходило бы ему по его блестящему уму и кипучей энергии. К сожалению, мне не пришлось много общаться с этим человеком. Слишком уж велик был разрыв в нашем положении, да и во всем остальном: молодой инженер и заместитель начальника главка. Но должен сказать, что Александр Аркадьевич был человеком весьма демократичным, тем более, в быту, когда мы с ним оказались в одном номере гостиницы. Однажды в выходной день мы оказались по существу запертыми в номере, потому что шел сильный дождь с ветром. Нам оставалось лишь заняться чтением. И вдруг Александр Аркадьевич спрашивает нас с Борисом Павловичем, не хотим ли мы посмотреть карточные фокусы. Мы, конечно, с удовольствием поднялись с кроватей и сели к маленькому гостиничному столу. Мы сидели по одну сторону стола, а Александр Аркадьевич — по другую. В номере было очень тепло, поэтому мы все и, главное, Александр Аркадьевич, были в рубашках с коротким рукавом. Пишу об этом, потому что это очень важно, как станет яснее из дальнейшего рассказа. Александр Аркадьевич достал колоду карт и стал показывать нам один фокус за другим. Карты у него в руках были как живые: мы могли загадывать какую-нибудь карту и он тут же доставал ее из колоды и т. п. Я уже не могу вспомнить подробности, помню лишь, что фокусов были десятки, один другого интереснее и загадочнее. По нашей просьбе Александр Аркадьевич повторял некоторые фокусы по многу раз, а мы, сидя совсем близко от него, ничего не могли понять. Он же лишь посмеивался, глядя на наши изумленные лица. Я понимал тогда и понимаю сейчас, что ничего неестественного в этих фокусах не было, но факт остается фактом: мы с Борисом Павловичем неотрывно смотрели на его руки (напоминаю, что рукава рубашки Александра Аркадьевича в этом зрелище не участвовали), но ничего не видели, т. е. не понимали, как он все это проделывает. Так и осталось на всю жизнь ощущение того, что видел настоящее чудо…

В какой-то мере аналогичное ощущение чуда осталось у меня и от наблюдения вблизи гипноза. С одной стороны, как будто бы это слово что-то объясняет («так это же гипноз»), а с другой стороны, у меня никакого разумного объяснения тому, что мне довелось наблюдать, нет.

Со мною, точнее, в моей лаборатории работал Роман Ефимович Пугач. Мы с ним были однолетки и друзья, наши отношения никогда не строились по схеме «начальник–подчиненный». Рома был прекрасный инженер, умный и трудолюбивый, но был у него один физический недостаток, который очень мешал ему в работе, да и в жизни — он очень сильно заикался. В детстве его испугала собака, так что дефект был весьма застарелый. Со мною и с ближайшими коллегами он еще мог как то общаться, но говорить с посторонними людьми он практически совсем не мог. Поэтому Рома не мог поехать на опытный завод или в командировку. Это было бы мучительно и для него, и для тех, с кем он должен был общаться.

Павел Игнатьевич Буль, основатель отделения психотерапии 1-го медицинского института (фото: вебсайт Санкт-Петербургского Государственного Медицинского Университета им. акад. И. П. Павлова)

Мой папа в то время работал в тресте «Котлотермомонтаж», который занимался монтажом котлов высокого давления. Как-то я случайно услышал от папы о том, что они ведут большие работы в Ленинградском 1-м медицинском институте. И тут я сразу вспомнил о Павле Игнатьевиче Буле. П. И. Буль был профессором этого института и занимался гипнозом. Он был весьма известным в городе человеком, нередко выступал с лекциями в Центральном лектории общества «Знание» (на Литейном проспекте, дом 42) и по телевидению. Во время этих лекций он всегда демонстрировал так называемые «психологические опыты» с внушением и гипнозом. Помню, как однажды он показал по телевидению опыт с полным обезболиванием. Он погрузил молодую девушку в глубокий гипноз и проткнул ее ладонь толстой иглой, какими шили мешки, так, что игла вышла с тыльной стороны руки. Во время этого опыта телекамера показывала крупный план — лицо девушки и ее руку. Было прекрасно видно, как профессор Буль протер спиртом руку девушки и проткнул ее. При этом на лице девушки не дрогнул ни один мускул.

Вот я и подумал, что, возможно, профессор Буль сможет помочь Роме преодолеть его недуг. По моей просьбе папа через директора медицинского института организовал визит Ромы к профессору Булю. Я поехал с Ромой, чтобы представить его, потому что боялся, что Рома вообще не сможет говорить с незнакомым человеком. В кабинете П. И. Буля мы были втроем, так что я смог наблюдать все очень и очень близко и хочу рассказать об увиденном.

Сначала я рассказал П. И. Булю о Роме и о том, как и когда он начал заикаться. Потом профессор Буль задал несколько вопросов и осмотрел Рому. После этого он сказал, что, по его мнению, у Ромы нет никаких органических причин для заикания и что Рома должен контролировать свою речь. Затем он добавил, что Рома должен говорить с напряжением в голосе. П. И. Буль сказал, что с нами он разговаривает своим обычным голосом без напряжения, потому что в кабинете нас лишь трое, а вот лекции в большой аудитории он читает с напряжением в голосе, и затем продемонстрировал это, начав говорить так, что стекла задрожали. Он обратился с каким-то вопросом к Роме, и тот никак не мог ответить из-за сильного заикания. Тогда П. И. Буль еще раз повторил, что у Ромы нет никаких органических дефектов речи, и, обращаясь к Роме и глядя на него, приказал ему: «Говорите!» И тут (о чудо!) у Ромы полилась речь абсолютно без каких бы то ни было намеков на заикание. Мне в этот момент стало просто страшно, я ничего не понимал, но был свидетелем настоящего чуда. Затем Буль снова обратился с каким-то вопросом ко мне, а после этого снова спросил что-то у Ромы. В ответ Рома замычал «М-м-м!», но ответить не смог. Тогда разгневанный П. И. Буль цыкнул на него: «Как Вам не стыдно? Вы взрослый человек и не контролируете свою речь, а я могу это делать» и снова приказал Роме «Говорите!» И у Ромы снова полилась прекрасная гладкая речь.

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 48)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Мой рассказ не будет последовательным. Ведь это же не дневник, а воспоминания. А мозг устроен так, что мысли перескакивают с одного на другое как будто без какой-либо связи (хотя, возможно, что какие-то глубинные связи все же есть). У меня, конечно, есть возможность вернуться назад и, вспомнив интересный эпизод или интересную деталь, добавить ее к моему рассказу. Тем не менее, хотя я и попытался как-то сгруппировать воспоминания по близкой тематике, все же это не дневник. Поэтому, не желая наскучить вам техническими подробностями, расскажу некоторые интересные случаи, связанные с работой, которые имели место в разное время.

Я уже рассказал немного о своей снабженческой деятельности. Небезынтересна и «инженерная дипломатия». В моей инженерной и научной работе было немало случаев, когда приходилось находить решения не только технических задач, но и «дипломатических». Наверно, рассказы о таких случаях тоже представят интерес.

Современный вид сборочного цеха ГП “Завод им. Малышева” (Харьков), 2014 год (фото: http://bmpd.livejournal.com/1574581.html)

Один такой случай произошел со мною в Харькове на заводе имени Малышева. Это огромный завод, выпускающий мощные дизельные двигатели для тепловозов и танки. В описываемый период (1962–1963 годы) на заводе был трудный период. Завод должен был начать массовое производство новых танков с совершенно новым двигателем. На советских танках еще до начала второй мировой войны начали применяться дизельные двигатели. Это давало огромные преимущества. Прежде всего, хотя дизельный двигатель сам по себе тяжелее бензинового, но расходует значительно меньше топлива, поэтому пробег танка с таким двигателем с одной заправки значительно больше. Да и сам дизельный двигатель проще и надежнее бензинового (в нем нет электрических свечей, искра в которых и поджигает пары бензина в обычном бензиновом двигателе). Но не это было главным. Так как дизельное топливо очень трудно воспламеняется (не то, что бензин, который вспыхивает, как спичка, а его пары могут взрываться), то танки с таким двигателем значительно более стойки к попаданию снаряда (танки с бензиновым двигателем мгновенно сгорают в подобной ситуации). К началу второй мировой войны на танках всех стран мира стояли бензиновые двигатели. Единственной страной, которая имела на вооружении танки с дизельным двигателем, был СССР.

Яков Ефимович Вихман, советский конструктор дизельных двигателей (фото: Википедия)

Кстати, конструктор этих двигателей Вихман (не помню его имени и отчества) был двоюродным братом моего дедушки Самуила Ефимовича Вихмана (мужа бабушки Аси Михайловны).* Он еще в конце 30-х годов получил орден Ленина за создание этого двигателя, который носил его имя (В-2). В то время это было очень высокая и редкая награда. В изданной в конце 80-х годов большой и красочной книге об оружии, которым воевала Советская Армия в Великой Отечественной войне, есть его портрет. К началу войны в Советском Союзе были построены дальние бомбардировщики тоже с дизельным двигателем. Именно эти самолеты в августе 1941 года смогли долететь до Берлина и бомбить его. После войны в авиации стал господствовать реактивный двигатель, а тот компактный двигатель было решено поставить на танк. Именно эти танки и должен был начать выпускать харьковский завод. Процесс постановки на массовое производство всегда сложный и трудный. Ведь одно дело изготовить несколько опытных машин, а другое — начать печь их, как пироги. Наш институт участвовал в этой работе, в частности, мы разработали и изготовили несколько стендов для испытания на заводе отдельных элементов двигателя. Один из этих стендов для гидравлических испытаний форсунок и других элементов двигателя был спроектирован, как говорят, «Вашим покорным слугой». Когда мы стали опробовать стенд на нашем опытном заводе, то быстро убедились в том, что привезенные из Харькова форсунки и другие детали двигателя работают плохо. Сначала мы считали, что наш стенд имеет скрытый дефект, поэтому мы достали форсунки на одном ленинградском заводе, который выпускал тогда дизельные двигатели для подводных лодок. Производство там было давно и хорошо отлажено, и их форсунки работали на стенде безукоризненно. Поэтому при поездке на харьковский завод для участия в испытании стенда и внедрении его в производство я «втихаря» взял с собой лодочную форсунку. Поскольку харьковская форсунка на стенде работала очень плохо, то заводские работники сразу же возложили вину за это на наш стенд, заявив, что он никуда не годится, что в нем есть какой-то дефект и т. д. Отбиться от этого мне было бы трудно, но «у нас с собой было». Я поставил на стенд ленинградскую форсунку, и всем все стало ясно. Им оставалось лишь уговаривать меня ничего не сообщать военпреду (было такое слово в русском языке, означавшее представителя министерства обороны на предприятии, который заводу не подчинялся и единственной задачей которого был контроль качества продукции). Именно институт военпредов в военной промышленности позволял поддерживать высокое качество продукции такого рода, в отличие от почти всего остального, производимого в Советском Союзе. Короче говоря, стенд был полностью налажен, но в эксплуатацию его не принимали, так как он браковал всю продукцию. Я оказался в непонятном положении. В то время руководство министерства ввело на заводе такой порядок: я не мог уехать, так как мне нужна была виза начальника цеха, подтверждающая выполнение мною задания, мне такой визы не давали, вопрос не решался, а постоянно оттягивался то на один день, то на два. Если же в моем командировочном задании не будет отметки о выезде из Харькова, то мне не оплатят командировку. Я понимал, что еще несколько дней моего пребывания ничего не решат, но ничего поделать не мог. Наконец, я нашел решение. Я решил сблефовать. В очередное утро я снова пришел к начальнику цеха, а он в очередной раз пообещал мне решить вопрос в ближайшие два дня. У меня уже был продуман весь спектакль, который мне предстояло разыграть перед ним. Я сказал ему следующее: «Я вижу, что Вы очень заняты, что Вам, действительно, не до этой проблемы. Поэтому я сегодня же уезжаю в Ленинград. Когда Вы будете готовы к продолжению работы, то сообщите, и я снова приеду.». И добавил: «До свидания!». Повернулся и пошел к двери его кабинета. Вслед я услышал ожидаемые мною слова: «Я не подпишу Вам командировку!». Тут настал кульминационный момент задуманного спектакля. Я остановился, картинно повернулся к нему и сказал буквально следующее: «Я знал, с кем имею дело, поэтому у меня в командировочное задание вписана еще другая организация, где я и отмечу выезд!». И еще раз сказал: «До свидания!». Теперь надо было быстро ретироваться, не ожидая его ответа. Я не должен был дать ему времени на размышления, иначе он бы смекнул, что без отметки завода я все равно буду считаться невыполнившим задание. Я быстро вышел из кабинета в приемную, а оттуда в коридор. Начальник цеха, растерявшись от такого поворота дел, догнал меня лишь в коридоре, остановил и пообещал немедленно решить вопрос, то есть подписать акт приемки стенда в опытно-производственную эксплуатацию. Далее уже будет их проблема, как исправить выпускаемые ими форсунки. Все произошло так, как и было задумано режиссером…

Другой интересный случай произошел в кабинете нового директора нашего института лет через десять-пятнадцать. К тому времени наш старый директор Колкин и главный инженер Ермин уже были на пенсии. Новым директором института стал Владислав Анатольевич Козко, относительно молодой человек (было ему тогда лет 35). Он пришел к нам с Кировского завода, где был, по-моему, заместителем главного инженера. Были у него где-то «наверху» связи, благодаря которым он быстро взлетел по служебной лестнице. Человек безусловно способный, но, в отличие от Колкина и Ермина, явно направляющий эти способности на обеспечение своей карьеры. В общем, типичный советский руководитель нового поколения. Если, как вы помните, Колкин и Ермин в институтской столовой стояли с подносами в очереди наравне со всеми, то первым, что сделал Козко, подчеркиваю это, — первым, распорядился о выделении на территории столовой отдельной комнаты, где он мог обедать. Естественно, что на стол ему подавали… Пока он был еще молод, хотел «подмять под себя все», поэтому, будучи директором, охотно брал на себя обязанности главного инженера, собирал у себя в кабинете технические совещания по рассмотрению новых проектов и т. д. Поскольку Козко был упрям и давил на всех своим положением, то его в институте все боялись, точнее, боялись ему перечить. В это время в группе Бориса Павловича Егорова разрабатывалась новая автоматическая литейная линия. Ведущим конструктором ее был Иван Васильевич Корнилов, человек хороший и знающий, но ужасно упрямый (упрямее меня!). В этой машине нужно было подать масло (машинное, а не сливочное!) под высоким давлением и с большим расходом на движущуюся часть. Это можно сделать с помощью резиновых шлангов с металлической оплеткой для упрочнения. И Корнилов поставил шланги на предельные параметры (то есть если в ГОСТе (государственном стандарте) указано в качестве максимального рабочего давления 180 атмосфер, то в его проекте через эти шланги должно было поступать масло именно под этим давлением). Мы неоднократно обсуждали с ним этот вопрос, но мне никак не удавалось его убедить в том, что так делать нельзя. Короче говоря, на совещании у директора этот вопрос снова всплыл. Мои попытки объяснить присутствующим, в чем тут дело и почему нельзя так делать, не были успешными. А дело было в том, что резиновые шланги, даже выбранные с запасом по давлению, все равно всегда были слабым местом в гидросистемах (то есть разрушались, например, раньше труб). Поэтому ставить шланги с отверстием диаметром 40 или 50 мм со значительным риском разрушения было абсолютно безрассудно. Представьте себе, что лопается шланг такого размера, внутри которого движется горячее машинное масло (с температурой 40–50°С, а то и еще выше), и начинает бить струя масла. Кроме того, что все оборудование окажется загрязненным, имеется опасность травмирования людей. Козко тут же попросил принести ГОСТ на эти злополучные шланги и показал мне, что максимальное рабочее давление для шлангов составляет 180 атмосфер (как будто я этого сам не знал). Все мои доводы относительно того, что нельзя постоянно ездить на автомобиле с предельной паспортной скоростью, потому что автомобиль в этом случае очень быстро развалится и т. д. и т. п., никак его не убеждали. А под столом начальник отдела уже давил на мою ногу, остановись, мол, ты, что, Козко не знаешь… Когда у меня иссякли все мыслимые и немыслимые доводы, я понял, что это тот случай, когда нужна «инженерная дипломатия». И я, глядя Владиславу Анатольевичу прямо в глаза, сказал ему буквально следующее: «Владислав Анатольевич! Считайте, что меня Вы убедили. Вам остается лишь убедить эти шланги, чтобы они работали и не лопались!». Тут он рассмеялся… и сдался!

_________

*Его звали Яков Ефимович Вихман. Судя по совпадению отчеств, он был не двоюродным, а родным братом Самуила Ефимовича Вихмана. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 47)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

На следующий день я вылетел из Москвы в Усть-Каменогорск. Беспосадочный рейс длился около 6 часов.* Сейчас это обычное дело, а в то время (это был, по-моему, 1968 год) такие длительные перелеты были еще в диковинку. На трамвае отправился на завод. Тут произошел забавный эпизод. Не зная, как далеко мне ехать, я обратился с вопросом к сидевшей рядом со мной женщине. Она сказала, что едет до той остановки, которая мне нужна. Разговорились. Женщина спросила меня, откуда я, к кому еду на завод. Я ответил, что к директору завода. Когда мы вышли из трамвая, я спросил эту женщину, в какую сторону мне идти. Она ответила, что идет на этот же завод. Когда мы подошли к проходной, я спросил ее о местонахождении бюро пропусков. В ответ услышал: «Идемте со мной». В проходной эта женщина сказала вахтеру: «Этот командированный товарищ к директору» (и назвала его по имени и отчеству). Войдя на территорию завода (без пропуска) я обратился к этой женщине с новым вопросом о том, где мне найти директора. Ответ был такой же: «Идемте со мной». В результате выяснилось, что эта женщина — секретарь директора этого завода. Так что без проблем я из трамвая был препровожден прямо в кабинет директора завода. Директор этого завода был, пожалуй, не частым явлением в то интересное время. Звали его Леонид Львович Ставицкий, и был он евреем! Принял он меня очень благожелательно. Я вручил ему мое официальное письмо из нашего института и стал рассказывать о том, чем мы занимаемся и в чем наша трудность. Мой рассказ его настолько заинтересовал, что он пригласил к себе в кабинет главного инженера завода, попросил меня повторить мой краткий рассказ для него. Им обоим понравилось, что их аппаратура, которая в то время использовалась лишь в нефтеперерабатывающей промышленности, поможет решить задачи оборонного плана, и пообещали мне всяческое содействие. Меня представили руководству заводского конструкторского бюро, провели по заводу и, наконец, привели в отдел сбыта, где уже знали о распоряжении директора помочь нам. Короче говоря, часть необходимой аппаратуры я привез в Ленинград с собой, благо она была весьма миниатюрной и легкой, а остальное было прислано нам в течение одного-двух месяцев.

Для этого же станка нам потребовалось несколько десятков крохотных манометров (размером приблизительно с металлический рубль). Я знал, что их выпускает московский завод «Манометр». Когда один из сотрудников нашего отдела снабжения поехал по другим делам в командировку в Москву, я попросил его заехать на этот завод за манометрами. Я понимал, что, если их выпускают тысячами, то несколько десятков можно как-то выпросить (опять-таки без предварительной заявки). Иван Федорович вернулся без манометров, так как в отделе сбыта завода ему сообщили, что манометры эти на их заводе сняты с производства. При этом он был настолько «деловым» человеком, что даже не удосужился узнать, куда же передали их производство (ведь не могли же их просто перестать выпускать). Надо было что-то предпринимать. Через некоторое время я поехал по каким-то делам в командировку в Москву и, выбрав время, поехал на этот завод. В отделе сбыта мне подтвердили, что действительно эти манометры у них больше не выпускаются. Узнал, что теперь эти манометры изготавливают где-то в «тьму-таракани» (точнее, в городе Базарный Сызган в Поволжье, названия которого я, прилично знавший географию, никогда не слышал), выяснил все «реквизиты» этого завода (адрес, телефоны, имена). Что-то толкнуло меня попробовать позвонить на склад готовой продукции завода. Там мне сказали, что у них манометров уже нет, но предложили позвонить начальнику того цеха, где их делали. Возможно, что он чем-нибудь сможет помочь. И тут свершилось чудо! За много лет работы я хорошо понял, что подобные чудеса происходят, если для их совершения прикладываются хоть небольшие усилия. Ведь чуда не произошло при поездке Ивана Федоровича на тот же завод. Начальник цеха сказал, что они эти манометры больше не производят, но у него их осталось около сотни, склад готовой продукции не берет их у него, так как официально завод их не выпускает, и он, начальник цеха просто не знает, куда их девать. Я поблагодарил его за приятное сообщение (а он, в свою очередь, меня) и попросил его позвонить в отдел сбыта. Там мне сказали, что они готовы продать эти манометры нам, но необходимо официальное письмо за подписью директора и главного бухгалтера нашего института. Как говорится, «у нас с собой было». У меня с собой был пустой фирменный бланк института («почтовый ящик»), я тут же напечатал письмо, подписал его правой рукой за директора, а левой — за главного бухгалтера. К сожалению, у меня не было доверенности, а на ней должно быть точно указано, какие изделия и в каком количестве доверяется получить, кроме того, доверенность должна быть скреплена круглой печатью. Поэтому мне могли лишь обещать выслать манометры посылкой в ближайшие дни. По возвращении в Ленинград я ничего никому не рассказал (а вдруг кто-то «перехватит» эти манометры). Недели через полторы мне позвонили из отдела снабжения института и сообщили, что они совершенно неожиданно получили посылку с манометрами и не понимают, как это случилось. Тут я и рассказал им, что и как я сделал…

Мне немало приходилось заниматься подобной «научно-снабженческой» деятельностью, без которой в Советском Союзе практически невозможно было создавать новую технику (то нужны были приборы, то уплотнения, то какие-то экзотические материалы). В большинстве случаев эта моя деятельность была успешной. Может быть, мне передались соответствующие гены, ведь [мой папа] много лет работал начальником отдела снабжения в разных организациях (военных и гражданских). Может быть, когда-нибудь ученые откроют «снабженческий ген»…

 

______

*Сейчас такой прямой рейс занимает чуть больше четырех часов. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 46)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

О моей работе

Хочу хотя бы кратко рассказать о моей работе, в чем она заключалась. В танковой промышленности, как и в других отраслях машиностроения, использовались универсальные станки, то есть станки, предназначенные для изготовления деталей самых различных машин, например, болтов, гаек, шестерен и т. д. Однако в нашей отрасли были такие детали, которых не было в других отраслях, да и быть не могло. Приведу лишь пару примеров. Башня танка, в которой устанавливается пушка, и которая защищает экипаж танка от пуль и снарядов, конечно, характерный пример таких деталей. Она имеет огромные размеры, имеет очень большую массу и изготавливается из брони (очень прочной стали, которая выдерживает удар снаряда, не разрушаясь). Толщина стенки башни доходит до 200– 300 мм и более. Для отливки такой «детальки» и ее дальнейшей механической обработки (а ведь она должна быть обработана с высокой точностью, иначе не будет вращаться на подшипнике относительно корпуса танка) необходимо специальное оборудование. Другой яркий пример таких деталей — это гусеницы танка. Вот наш институт и занимался разработкой технологии (то есть методов) и оборудования для своей отрасли промышленности. Иногда, когда удавалось придумать что-либо из ряда вон выходящее, то применяли свои знания и умения в помощь другим отраслям, хотя руководством министерства это и не приветствовалось (их реакция была обычно такой: «вам что, делать нечего, так мы найдем вам работу для нашей отрасли»). Приблизительно такой была реакция руководства министерства, когда мы сделали три интересные автоматические линии для изготовления пружинных (торсионных) валов грузовика КАМАЗ без снятия стружки.

Камский автозавод (фото: equipment-trade.ru)

Эти линии были изготовлены нашим опытным заводом, установлены на Камском автозаводе и эффективно работали там много лет. Завод этот, как известно, строился с участием иностранных фирм. Так вот, эти линии вызывали большой интерес и удивление у многих иностранных специалистов, видевших эти линии. Не буду подробно останавливаться на технических подробностях, чтобы не наскучить вам. Для всего этого оборудования мы (я имею в виду своих коллег по группе пневмогидравлики) разрабатывали пневмогидросхемы, специальную аппаратуру, если в ней была необходимость, участвовали в изготовлении оборудования, его наладке, доводке (устранении возможных дефектов проектирования, изготовления и т. п.) и, конечно, во внедрении на заводах отрасли. Работа была связана с необходимостью довольно значительного числа командировок, сначала по сбору необходимой для проектирования информации, затем по «доставанию» различной аппаратуры, и, наконец, для внедрения, что и было конечной целью всей работы. География командировок определялась, в основном, расположением заводов отрасли, на которых пришлось регулярно бывать, а также заводов-производителей пневмо- и гидрооборудования. Это и Украина, и Урал, и Сибирь, и Казахстан, и Литва, и Белоруссия… В процессе работы я приобретал то, что не получишь ни в каком институте, не найдешь ни в каких учебниках, то, что называют опытом. Я говорю не только о чисто техническом опыте. Тут и опыт «добывания» аппаратуры, которая распределялась по всему Союзу по заявкам, которые должны были подаваться задолго, по крайней мере, за год-полтора. Так как мы работали на оборону, то сроки были всегда сжатыми, и у нас не было возможности заказывать необходимое нам заранее. Часто возможность реализации придуманного нами, особенно, если речь шла о новинках, определялась реальностью получения необходимых комплектующих изделий вовремя. И если мы хотели не плестись в хвосте, а делать новое, то часто приходилось «брать ноги в руки» и доставать необходимое без заранее поданных заявок. Приведу пару примеров такого рода моей деятельности, как ее называли в шутку, «научно-снабженческой».

В станках для продольной раскатки валов, о которых я упоминал выше, слабым местом, которое определяло надежность их работы, была электроавтоматика (реле, переключатели и т. п.). Мы знали, что пневмоавтоматика значительно надежнее, в порядке инициативы разработали макет такой системы управления, собрали его в лаборатории из компонентов, которые собирали «с миру по сосенке», провели испытания, которые подтвердили правильность нашего общего подхода и принятых схемных решений, а также работоспособность и удобство обслуживания такой системы управления. Показали этот макет в действии главному инженеру Николаю Ивановичу Ермину. Ему это дело понравилось. В это время очередной станок такого типа уже изготавливался на нашем опытном заводе. Мы предполагали, что заложим отработанные решения в проект следующего станка, тогда у нас будет время «добыть» для него пневмоаппаратуру. Но главный инженер решил иначе. Он предложил параллельно с изготовлением нового станка (а времени до окончания его изготовления оставалось всего несколько месяцев) перепроектировать систему управления с электрической на пневматическую и оснастить этот станок пневмоавтоматикой. При этом у него, как человека практичного, был лишь один вопрос, который мог все определить, вопрос о возможности вот так сразу, без предварительного заказа за год, приобрести пневмоаппаратуру. Мне оставалось лишь ответить ему, что аппаратура будет. Опыта такого рода у меня тогда совсем не было. Что и как я буду делать, я представлял себе плохо, но взялся. Ведь я понимал, что такого рода «благоприятная» (для нас) ситуация бывает редко. Поэтому надо было разбиться в лепешку, но аппаратуру достать. Самой трудной частью дела была миниатюрная пневмоаппаратура, которая изготавливалась приборостроительным заводом, расположенным в Усть-Каменогорске, находящемся в Восточном Казахстане (недалеко от границы с Китаем). Завод этот подчинялся Министерству приборостроения. Я решил пойти официальным путем. Запасся письмом от нашего главного инженера к начальнику Главного управления танковой промышленности Министерства оборонной промышленности, которому подчинялся наш институт. На всякий случай взял с собой и письмо на Усть-Каменогорский завод. В главке мне помогли подготовить письмо от заместителя министра оборонной промышленности заместителю министра приборостроения. В этом письме открытым текстом было написано, для чего нам нужна эта аппаратура, притом срочно. Письмо было с соответствующим грифом, запечатано сургучом и вручено мне для передачи по назначению под расписку, которую я должен был вернуть обратно. Кстати, в нашем министерстве имел место характерный эпизод, который показал, как важно самому все уметь. Когда был готов и согласован черновик письма, я пошел в машинописное бюро министерства, где его должны были напечатать на фирменном бланке замминистра. В машбюро мне предложили оставить черновик и зайти за отпечатанным письмом через 2–3 дня. Для меня это было совершенно неприемлемо. Это было бы безумием сидеть в Москве несколько дней в ожидании, пока будет напечатано письмо в полстранички. Никакие мои уговоры результата не дали. Мое заявление о том, что я могу печатать на машинке сам, тоже не было принято во внимание, так как они не имели права дать мне такой министерский бланк (все они были под номерами и на учете). Я вернулся в наш главк и уговорил заместителя главного инженера главка достать для меня такой бланк. Так и сделали. Только сначала меня заставили напечатать письмо на обычном листе бумаги, чтобы убедиться в том, что бланк не будет испорчен. С таким письмом я пробился на прием к заместителю министра приборостроения, объяснил ему все и добился его резолюции с указанием начальнику главка этого министерства оказать нам содействие в получении необходимой аппаратуры. Окрыленный успехом (я полагал, что просьба начальника, обращенная к его подчиненному, это приказ), я направился к начальнику главка, но тот с ходу отказал мне, сказав, что ничем помочь не может, и стал читать мне лекцию о порядке распределения всей аппаратуры (и вообще всего, что производится в стране) по предварительным заявкам. Никакие мои доводы на него не действовали, и я ушел из министерства приборостроения в подавленном настроении. Московский этап моей миссии закончился безрезультатно. Оставался еще Усть-Каменогорск.

 

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 45)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Должен сказать, что этот институт [Институт машиноведения] в то время был одним из лучших научных учреждений страны в области машиностроения. В нем работали всемирно известные ученые в этой области. Назову лишь несколько имен.

Анатолий Аркадьевич Благонравов, директор Института машиноведения АН СССР (фото: Википедия)

Институт возглавлял академик Анатолий Александрович Благонравов, известнейший специалист в области артиллерии и ракетной техники.* В годы Отечественной войны в СССР была создана Академия артиллерийских наук. Многие годы (до ее расформирования в мирные годы) ее возглавлял Благонравов. Позднее он в течение длительного времени был председателем Государственной комиссии по космическим запускам. Его имя по традиции того времени не называлось, можно было лишь услышать его голос во время радиотрансляций с космодрома, и лишь после его смерти об этом стало широко известно. Так что и Гагарина «благословил» на полет он. В моем кандидатском дипломе стоит подлинная подпись академика Благонравова.

Диплом кандидата наук, с подписью А. А. Благонравова (из семейного архива)

 

Иван Иванович Артоболевский (фото: вебсайт Института машиноведения РАН)

Пневматики (Герц и Крейнин) работали в составе лаборатории теории механизмов и машин. Лабораторию возглавлял академик Иван Иванович Артоболевский. Вам это имя ничего не говорит, но любому советскому инженеру это имя хорошо знакомо, так как по учебнику по теории механизмов и машин, написанному Артоболевским, училось не одно поколение инженеров. Предмет этот был обязателен для всех инженеров, учебник был написан еще до войны и выдержал много-много изданий. Учебник был толстый (я думаю, страниц под тысячу, а может быть, и больше). Когда я учился в институте, это имя звучало для меня почти так, как имя Ньютона. Предмет этот — в достаточной степени сложный и трудный, недаром студенты расшифровывали его сокращенное название ТММ как «ты — моя могила» или «тут моя могила». Не думал я, что увижу когда-нибудь Артоболевского, что буду разговаривать с ним, что буду защищать диссертацию перед Ученым советом, в котором будут сидеть академики Благонравов, Артоболевский, Дикушин (виднейший специалист в области станкостроения). Когда моя работа уже была готова и вскоре предстояла защита, я очень волновался, но не потому, что недостаточно знал предмет, а именно по той причине, что мне было страшно докладывать перед такими учеными какую-то мою писанину. Мне казалось, что эти великие ученые все заранее знают, и что же мне им рассказывать… Однажды я решился задать этот вопрос Елене Васильевне. Она улыбнулась и сказала мне, что ничего этого они не знают, поэтому я должен докладывать перед Ученым советом так, как если бы я рассказывал дворникам (я хорошо запомнил это ее выражение, так оно меня тогда поразило). И это, действительно, было очень разумно. Я имел возможность много раз убедиться в справедливости слов Елены Васильевны, когда докладывал на конференциях. Когда ты занимаешься каким-то узким конкретным вопросом в течение длительного времени, то привыкаешь и все начинает тебе казаться простым и очевидным. Человек же, каким бы он ни был прекрасным специалистом, но в других областях той же самой науки, не может объять все и потому не может сходу «врубиться» в новую для него задачу. Поэтому и надо рассказывать все популярно, причем с самого начала, а не с середины, как это делают многие в подобной ситуации. Этот совет Елены Васильевны я запомнил на всю жизнь и всегда им руководствовался.

______

*На самом деле Анатолий Аркадьевич Благонравов. Сегодня институт носит его имя. (Примечание Аси Перельцвайг)

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 44)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Книга [под названием «Теория и расчет пневматических устройств» Е. В. Герц и Г. В. Крейнина] показалась мне очень интересной и полезной, хотя и вызвала ряд вопросов. Конечно, мне очень помогло знание математики за пределами институтского курса, так как процессы в пневмоустройствах описываются системой дифференциальных уравнений в частных производных. По мере своих сил и способностей я рассказывал суть этих методов Самуилу Марковичу и Роме. При очередной командировке в Москву Самуил Маркович решил заехать в Институт машиноведения АН СССР, в котором работали Герц и Крейнин. И тут с ним произошел забавный случай. Институт этот открытый, никаких пропусков туда

Елена Васильевна Герц (фото: вебсайт Института машиноведения РАН)

не было нужно, поэтому Самуил Маркович просто вошел в институт и у первой встретившейся женщины спросил, где находится отдел, в котором работает Елена Васильевна Герц. Женщина ответила ему, что им по пути, и они оба вошли в лифт. Уже в лифте она спросила Самуила Марковича, кто ему нужен в этом отделе, и, узнав, что Самуил Маркович ищет саму Е. В. Герц, спросила его, зачем она ему нужна. Самуил Маркович за словом в карман никогда не лез и тут же ответил, что просто хочет на нее посмотреть. Женщина очень смутилась и сказала, что она и есть Елена Васильевна Герц. Тут настал черед смутиться Самуилу Марковичу, которого вообще-то смутить было достаточно трудно, если вообще возможно. Вот так они и познакомились. Кстати, эту историю я слышал как от Самуила Марковича по возвращении из Москвы, так позднее и от самой Елены Васильевны. С этого у нас всех установились прекрасные рабочие отношения. После того, как я побывал в ИМАШе, мне предложили поступить к ним в заочную аспирантуру. У обеих сторон был взаимный интерес: мы были заинтересованы в использовании новейших и очень нам необходимых научно обоснованных методов расчета, а они были заинтересованы в том, чтобы созданные ими методы расчета не остались на полке, а использовались в промышленности. Кроме того, общение с представителями промышленности всегда дает пищу для ума, потому что задачи идут из жизни, а не придумываются, не высасываются из пальца. Началось многолетнее сотрудничество и дружба.

На следующий год я подал документы для поступления в заочную аспирантуру в Институт машиноведения. Для поступления мне надо было сдать три вступительных экзамена: по истории КПСС, по иностранному (французскому) языку и по теории машин и механизмов. Все три экзамена я должен был сдавать в Москве, последний, естественно в Институте машиноведения, а первые два — там, где их сдавали все поступающие в аспирантуру при академических институтах, то есть централизованно: первый экзамен — в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, а второй — на Кафедре иностранных языков АН СССР. Учитывая мое происхождение, я должен был разбиться в лепешку, но получить пятерки. Ведь и при этом условии не могло быть уверенности в том, что меня примут, ну уж а если оценки будут хуже и меня не примут, то вроде бы не будет оснований для недовольства. Особенно я боялся первого экзамена, так как сдавать его надо было, как я говорил, «в логове зверя». Поэтому занимался я очень тщательно, хотя предмет того и не стоил. По всем предметам получил пятерки и был принят. В связи с этим вспомнился забавный эпизод, имевший место на экзамене по истории партии (пусть не со мною, но все равно стоит того, чтобы его рассказать). Я быстро подготовил ответы на вопросы билета и сидел в ожидании, пока освободится экзаменатор. Поневоле слушал, как он принимал экзамен у одного молодого человека, который, как было очевидно, совсем себя не утруждал подготовкой к этому экзамену. Он не знал дат, пожалуй, вообще ничего не знал, но бодро болтал, отвечая на уровне общих бессодержательных фраз. Преподаватель, принимавший экзамен, был явно умным человеком и, сразу приняв для себя решение о результате экзамена, просто забавлялся, как это делает кошка, прежде чем съесть пойманную мышь. Когда закончились «ответы» на вопросы билета, преподаватель сказал, что, судя по ответам, экзаменуемый читает общественно-политическую литературу. Это была приманка в мышеловке, на которую этот тип мгновенно поймался. Он ответил, что да, читает. Затем последовал вопрос о том, какие именно общественно-политические журналы он читает. Тот бодренько стал перечислять все журналы такого рода, которые он когда-либо видел: «Коммунист», «Вопросы философии», «Молодой коммунист», «Политическое самообразование» и т. д. и т. п. Это было явное вранье, ведь он поступал в аспирантуру то ли по химии, то ли еще по чему-то, далекому от марксисткой науки. Но преподаватель без тени сомнения продолжал задавать вопросы, затягивая этого типа в такую ловушку, из которой тот уже не выберется. Он сказал, что это очень похвально, и сказал, что вот мол в последних трех-четырех номерах такого-то журнала (из этого списка) обсуждается один очень интересный вопрос. Не мог бы экзаменующийся кратко рассказать, какой именно вопрос обсуждается. Болтать-то этот тип был горазд, но ведь ничего конкретного он не знал, а уж про эти журналы так это было чистое вранье. Тут он замолчал, поняв, в какую ловушку попался, и был с позором изгнан с экзамена.

(Продолжение следует…)

ВСПОМИНАЯ ПРОЖИТОЕ… ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы) (часть 43)

ГЛАВА 5. ИНЖЕНЕРНАЯ РАБОТА (1958 – 1971 годы)

(Начало воспоминаний здесь. Оглавление здесь.)

Начало моей работы и дальнейшая учеба

Сначала, приблизительно в течение 6–8 лет я работал в конструкторском отделе, где разрабатывались специальные станки, автоматические линии и испытательные стенды. Первые годы я занимался конструированием и расчетом механических узлов, а потом специализировался на гидравлике и пневматике. Дело в том, что в отделе, как и во многих других организациях, было принято, чтобы конструктор-разработчик машины делал все, в том числе гидравлические и пневматические устройства. Исключением была лишь электрика в связи с ее большой спецификой. Сначала Самуил Маркович Леринман, Рома Пугач и я стали заниматься гидравликой и пневматикой в конструкторской группе Бориса Павловича Егорова в приложении к тем автоматическим линиям, которые им создавались и которые были более обычного насыщены гидравлическими и пневматическими устройствами. Постепенно к нам стали обращаться с вопросами из других групп и даже из другого конструкторского отдела (в институте было два конструкторских отдела). Но со временем, а тем более при появлении в отделе людей, которые стали понимать в гидравлике и пневматике больше других, людей, у которых стала накапливаться информация по этому вопросу, в частности, каталоги гидравлической и пневматической аппаратуры, насосов и т. п., стало ясно, что имеет смысл выделить специализированное подразделение по этому вопросу, группу, аналогичную уже существовавшей группе электриков. К этому времени я закончил аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию, так что под рукой был уже готовый руководитель группы. Так в нашем конструкторском отделе появилась маленькая группка из трех человек (Самуил Маркович Леринман, Рома Пугач и я), которая стала заниматься исключительно гидравликой и пневматикой. А поскольку мы, так же как и электрики, работали не только на свой отдел, но и на второй конструкторский отдел, то приблизительно в 1965–1966 году было решено выделить две группы (электриков и нашу) в самостоятельный отдел, тем более, что у нас и электриков всегда было много вопросов, требующих взаимного согласования. Так в институте появился отдел электро-, гидро- и пневмоавтоматики, в котором я и проработал до ухода из института весной 1988 года.

Как и почему я стал заниматься в аспирантуре? Все началось с того, что для разработки пневматических устройств новой литейной автоматической линии нам понадобилось их рассчитать. В то время в широко известной инженерной литературе надежных методов таких устройств не было. В связи со сложностью процессов, происходящих в пневматических устройствах (одновременно происходит поступление сжатого воздуха в полость устройства, его расширение в этой полости, изменение объема полости при движении поршня под действием сжатого воздуха, при этом изменяются давление и температура воздуха, а также происходит теплопередача от воздуха к стенкам пневмоустройства и далее к окружающей среде). Приближенные же методы давали очень большие погрешности.

Книга «Теория и расчет пневматических устройств», авторы Е. Вю Герц и Г. В. Крейнин (фото: twirpx.com)

Я начал поиск в Публичной библиотеке и вскоре наткнулся на только что вышедшую книгу под названием «Теория и расчет пневматических устройств». Авторы этой книги сотрудники Института машиноведения Академии наук СССР Елена Васильевна Герц и Герман Владимирович Крейнин впервые для расчета сложнейших процессов, происходящих в пневматических устройствах, применили бывшие тогда новинкой электронно-вычислительные машины (ЭВМ). Никаких персональных компьютеров тогда не было и в помине. ЭВМ делались еще на радиолампах и занимали целую комнату. Каждая из них обслуживалась целой группой. Программирование этих машин выполнялось в машинных кодах (машине задавалась подробнейшая последовательность совершенно элементарных операций типа: «Возьми число из ячейки ХХХ, прибавь к нему число из ячейки YYY и отправь сумму в ячейку ZZZ»). Мало организаций могли себе позволить завести такую технику. Благодаря тому, что с помощью ЭВМ были проделаны расчеты огромного количества вариантов (по существу, это было то, что позднее стали называть «компьютерным моделированием»), появилась возможность выявить некоторые общие закономерности и создать инженерные методы расчета некоторых из типовых пневматических устройств. Тут я должен пояснить термин «инженерные методы расчета». Что это такое? Это такие методы, которые могут использоваться инженером-конструктором в своей повседневной работе и не требуют много времени, а также использования ЭВМ, которые тогда были практически недоступны.

(Продолжение следует…)